Макаров Дмитрий Валентинович (1978). Выкса

Костюм Пьеро. Колпак. Съемки. Фотоконкурс. «Мать». Поселки. Пешком в Выксу. Восстановление узкоколейки (00:00:00 – 00:08:39)

Я, опять-таки, я самоучка, по образованию я инженер, инженер путей сообщения. Вот. Я не профессиональный фотограф, опять-таки, а самоучка. Когда я занимался этим, начал заниматься, я там за год перелопатил, я занял на фотоконкурсе, у нас там корпоративный был, второе место. Блин, мне хотелось первое взять! Я за год там сто книг перелопатил, целую гору журналов – у меня вон до сих пор журналы там валяются целыми стопками, читаю полегонечку, советские фото. Это действительно было качественное…

[Ты ездишь и делаешь фотопроекты или истории собираешь тоже?]

И то, и другое. Вот, опять-таки, я делаю какие-то, например, проекты. Вот мне захотелось, в моем воспаленном мозгу родилась такая идея, вот я увидел клип с детского фильма про Буратино. Помнишь, там Пьеро был? Вот эти у него рукава были. Сейчас, секунду. И вот я, значит, одной знакомой говорю: слушай, вот так и так, давай вот я это, я, говорю, я сам выступлю… Я сам выступлю в роли… Я пришел, описал, какое я хочу платье, я ей нарисовал эскиз. Они на меня там смотрели, как на полоумного. Я на нее… Я сам заказал, я сам всё это оплатил, потому что мне вот… Там колпак упал, но ничего страшного. И самое еще интересное – я… Мне же надо знать позы. То есть вот когда надеваешь же, там… А там вот так сделаешь уже позу – там рукава висят…

[А это что за фильм, какого года?]

Ну Буратино, какого, какого он там… Буратино – советский фильм обычный. И вот такое вот длиннющее платье я ей заказал, с такими вот рукавищами. Вот она ходила там с этим колпаком, мне же надо было самому сначала посмотреть. Вот я его напялил на себя, хожу перед зеркалом вот так. Потом зарисую это, маленький эскизик. И заходит сосед. Я без задней мысли иду в этом колпаке, в этом платье выхожу. Он на меня смотрит – а я сначала не въехал. Я говорю: блин, говорю, Серега, всё нормально, говорю, ничего не подумай, говорю, я всего лишь, я говорю… Ну, посмеялись, конечно. Вот. Потом…

[А колпак можно посмотреть?]

А?

[Колпак можно посмотреть?]

Конечно. Можешь надеть, померить. Потом на следующий год я там… Да, я вот так вот надевал, специально я хотел, чтобы вот оно… Да, но там еще я специально брал… Я смешивал активированный уголь с тушью, я специально вот так вот брал на ладонь, размешивал. Я ее прям по губам вот так вот размазывал. То есть ну то есть такие жесткие фотографии, частично там с эротикой даже были. Опять-таки, здесь я работал что, я работал в минус. Я… И она не получила ни копейки, я не получил ни копейки. Но я получил глубокое моральное удовлетворение. Потом я там делал с цепями, я там загонял… я сразу говорю, я тебя буду приковывать, говорю. Ну как, я пошутил, говорю: все свои садистские штучки, говорю, я на тебе использую. Ну, конечно, посмеялись. Я ее там и заворачивал в бинты полностью, и руки раскатывал, и с кроликом она была – я специально купил кролика там на поводке…

[А где снимали?]

Пожалуйста – лес. Частично там где-то на окраине пляжа. То есть девочка идет, пиджак там я этот свой дал, из которого я вырос после армии. Вот. Я ей надел пиджак, купил ей гольфы вот такие, причем гольфы специально, по-моему, сначала разного цвета, потом она надела один так, а второй, я ей говорю, скатай. Ну то есть вот как я всё это вижу… Я и писать начал почему, потому что я считаю, любой человек, если обладает каким-то вот мышлением, какие-то есть мысли, тем более если он воспитывает детей, у него при наличии, допустим, некоторых извилин в голове, у него возникает потребность выразить эти мысли на бумаге. Кто-то там дневник ведет, не знаю, кто-то еще что-то. У меня вот после тридцати такой вот резкий… Я иду… А толчком стало почему: вот когда на фотоконкурсе вот я второе тогда занял место, за год я занял первое… Нет, два первых, я тогда второе и третье… Ну мне захотелось гран-при. И, опять-таки, усиленный труд, и тогда я, значит, из двадцати, по-моему, двух номинация я взял семнадцать, один. Там четыре первых, четыре вторых…

[Что это за конкурс?]

Ну как корпоративный. Тогда были очень сильные… Тогда были очень сильные у нас фотографы – Олег Алимов. Он, у него огромный…

[На ВМЗ [прим. Выксунский металлургический завод], да, корпоративный?]

Он с другими – там и Чусовой, и Альметьевск, там все эти объединенные… И Олег Алимов, я помню, у него прекрасные снимки. У него там действительно не то, что ты там фотографируешь маленькой мыльничкой какого-то жучка-паучка – у него там действительно, он их ставил в студии, прекрасный профессионально освещенный свет, макролинзы, то есть всё там. Там… ну у комарика хоботочек такой огромный, сетчатка глаза мухи – смотришь, там макро… Макрофото была рубрика, и там такой глаз огромный – он настолько там, чуть ли не электронным увеличивал… то было действительно… Сейчас… это я не участвовал в нем пять лет, потому что москвичи, когда было там у ОМК самому московскому офису двадцать лет, они просто сказали: не, ребят не суйтесь – ну, нам надо, чтобы наши там, московские… Вот. Я с ними тогда поцапался, потому что приезжали, действительно всю ночь тряслись в поезде, приезжаешь на фотоконкурс, у тебя там… Раньше действительно – как ты этот сделал снимок? Ты рассказываешь, смеешься, похихикаешь. А это – приехали, как быдл, на пятнадцать минут зашли. Там даже не показали, чья фотография, слайд-шоу пропустили по экрану, всем раздали по грамотке – всё, все свободны

[Это недавно, да, уже? То есть это…]

Вот это было, сейчас скажу, я не участвовал с [20]12, с [20]12 года, по-моему, я не участвовал, после этого я с ними разлаялся и не участвовал пять лет. Потом думаю: надо посмотреть, что будет. Ну вроде там, думаю, за гран-при вроде деньги хорошие. Я тогда как раз, по-моему, по тем временам – это, по-моему, [20]10 год – семьдесят две тысячи. Ну это нормально. А тут я выиграл первое… гран-при взял. Вот я не участвовал пять лет – я выиграл опять гран-при там своей вот работой «Мать». Это в деревне там одна бабушка, у нее уехали оба сына в город, она выглядит на все девяносто. Когда я спросил, там семьдесят с небольшим. Я: «Как так получилось?» Она: «Вот так, работала на стройке». Я говорю: «Ну как, чего…» Вот я описал это.

[В какой деревне? Где-то здесь?]

Это Чупалейка, Чупалейка. Я просто увидел старый домик, я…

[А это далеко, далеко от Выксы?]

Блин, ну километров где-то, наверное, тридцать. У нас нужно понимать, что вот до недавнего, где-то до конца, наверное, [19]80-х, хотя деревни и в [19]60-е-[19]70-е годы поселки некоторые загибались вокруг Выксунского округа, да…

[Это которые торфяные разработки вот эти вот?]

Не только.

[Или нет?]

Не только. Я сейчас пишу про Новую Эру – это не было там ни колхоза… То есть у нас, смотри, у нас основное направление поселков, работы, это было два. Первое – колхозы, то есть колхозы обеспечивали работой, второе – это был торф или дрова. То есть благодаря этому люди никуда там не ездили, добирались до Выксы либо пешком, либо… Да-да, не удивляйся – пешком. Вот, например, до Новодмитриевки там, ну сорок с гаком километров, до Гагарской получается почти шестьдесят, там пятьдесят девять и четыре. Вот как добирались? Из Гагарской шли в Новодмитриевку, там ночевали, с утра выходили – шли пешком в Выксу, делали там свои дела, в обед возвращались, опять ночевали в… в Новодмитриевке, возвращались в Гагарскую. И так было постоянно.

[А дела какие? На базар?]

Ну на базар, во-первых, с таким грузом… Ну можно, конечно, сходить, если там что-то продать, но это, как правило, телега была. В Сберкассу заплатить, керосину купить, что-то. Ведь керосина не было.

Я разрабатывал узкоколейку, вот историю, факты, у нас которую сейчас с 2003 года ее закрыли окончательно и бесповоротно, потом начали в 2008 думать: а как бы нам ее восстановить – промышленный туризм сделать? Меня спросил один начальник с нашего цеха, говорит: «У меня вот есть выход на администрацию – как ты считаешь?» Я сказал, что я резко против. Это, говорю, убыточный проект. Железная дорога, говорю, должна приносить прибыль. Здесь в данном случае…

[Если только какой-то маленький кусочек просто для развлечения…]

Нет, Маш, там… Ну, опять-таки, они хотят сделать его круговой – вокруг Выксы. Так, наливаю, заварилось.

[Спасибо.]

Они хотели сделать его туристическим. Понимаешь, вот если в Харькове есть узкоколейная железная дорога… Я такой крепенький, крепенькую тебе, да?

[Да, да, наверное.]

Вот. Она там… Ну Харьков – это город-миллионник. То есть там сегодня съездил один с ребенком, второй завтра. А в Выксе что? Пятьдесят там восемь тысяч населения – ну сегодня ты съездил, завтра съездил с ребенком. И кто там будет кататься?

[Ну да.]

Ну с Мурома кто-то приедет. Хорошо, идем дальше. Содержание путей – раз, все эти костыли, рельсы, это нужно подбивать, чтобы содержать в прекрасном состоянии. Зарплата машинистам, слесарям, путейцам – два. Дизельное топливо, масло и содержание тепловоза – четыре. Кто всё это будет делать?

[Это вот если бы они пустили из Навашино до Выксы, то вообще цены бы не было.]

Узкоколейка уже была к тому времени… чисто у нас только ходила.

[Хотя бы что-нибудь пускай пустят из Навашино до Выксы.]

Я могу дать… Денис, ты…

[Спасибо.]

…ты выксунский… Ты не читал эту, «Выксунский рабочий»? Вот у меня выходила… У нас нашему цеху… Вот я вам сейчас задам вопрос. Нашему цеху недавно, в первое воскресенье августа отмечается, да, то есть практически два месяца назад…

Служба в армии. «Голубые каски», Югославия. Цеха. Учеба. Журналистика. «Выксунский рабочий». Деньги с вертолета (00:08:40 – 00:15:05)

[А какой цех?]

Железнодорожный. Я всю жизнь железнодорожник. Почти двадцать лет. Я пришел, и когда меня вот… Я сейчас на секундочку – уж о себе расскажу. И когда меня спрашивают, дескать, а вот как у тебя так, вот ты вот с красным дипломом закончил, как он сейчас называется, не училище… Это я когда был, училище было, сейчас он как-то там… Колледж, колледж.

[Здесь, в Выксе?]

Да. С красным дипломом, вроде призером был олимпиады по физике, и как вот так вот? Я говорю, ну я, во-первых, не хотел делать отсрочку, хотя была возможность поступить, в армию, чтобы там потом в двадцать три, двадцать четыре года загреметь. Я пошел, отслужил, потом поступил в институт экстерном, в один день там всё сдали, вот. А дальше… Вот, наверное, всё-таки армия, конечно, наложила свой отпечаток, потому что некий такой… вот именно… ну раздолбайство, да, вот этот слой получился. Потому что там два-три экзамена я сдал на пять, потом бац – тройка. И всё, и у меня как рукой сняло. То есть вот я [… – нрзб.: 00:09:38 – 00:09:39]: на хрен мне этот красный диплом, я взрослый мужик, я там… Ну пусть я не воевал в каких-то горячих точках, но я видел там смерть, и я держал оружие в руке, и все эти марш-броски…

[А где ты служил?]

Москва, Теплый стан, кстати. Это последние полтора года.

[А в каких войсках?]

Да пехота, там пехотная часть. 27-я Севастопольская – я не знаю, как она сейчас, переформирована? Это Теплый стан, там через лес что-то мы там, я помню, шли. Такой городок военный…

[Там Тропарево…]

Ой, я не помню уже. Вот. Недавно, кстати, со своим комбатом бывшим списывался. Вот. Гранатометчик. Хотя в свое время в [19]99-м нас сняли буквально с борта самолета – мы как раз должны были, подписали там контракт, в тогдашнюю Югославию войти, «голубые каски». Ну что ты – сто долларов за день, нам тогда казалось это запредельной суммой. Потом, когда пришел, думаю: дураки – рисковать собственной задницей ради этих ста долларов! Но нам тогда казалось круто, мы заработаем денег, привезем домой. Почему-то никто не хотел думать, что там иногда пули посвистывают и иногда бомбят, и наплевать, что у тебя каска голубого цвета. Вот. И когда года три или четыре я, во-первых, работал… А у нас, знаешь, понимаешь, помощник работает, то есть переводит стрелки, вот машинисту, например… Проходит твоя очередь… Вот ты устраиваешься, устроился сто пятидесятым – за это время, допустим, кто-то, помощники, уволился, кто-то, например, восстановился, машинист, и перевелся десять человек, условно, ты стал сто сороковой. И, соответственно, когда очередь до тебя дойдет, в первую шестерку попадаешь – вас отправляют учиться. Екатеринбург, Нижний, Муром – на машиниста. Вот. И я вот первые три-четыре года… Но потом, когда…

[А это поезд, который курсирует… который на заводе возит груз, да?]

У нас не только поезд – у нас очень много маневровой работы. У нас же, понимаешь, у нас трубные цеха, колёсные цеха, до недавнего времени был Коньковый, Фасонка, Мартен. С Фасонки изготавливали изложницы, которые отвозились на Мартен. А там вот эти огромные чушки – заливался… сталь заливалась расплавленная, и когда их снимали, получалась такая болванка стальная, и ее нарезали – вот тебе, пожалуйста, штампуй, вот тебе колеса. Это так легко объяснить, а ведь эти болванки нужно привезти и отвезти в Колёску, в Колёске разрежут, жопки, по-русски говоря, остаются – им надо куда-то, лом, на переплавку – опять на Мартен, всё это вертится-крутится. У нас очень большая была загруженность, и потом вот мы когда перешли, и в какой-то момент я понял, что машинист, по сути дела, еще, во-первых, очень много отвечает за косяки помощников. Я не хотел бы отвечать, хотя и сам старался как можно меньше косячить, подставлять людей. Я просто понял, что я люблю эту профессию. Когда мне говорят, дескать, ну как так, я говорю: ну предлагали не раз и не два быть служащим, я отказался. Дело не то что в зарплате – всё равно рано или поздно дорос бы, да? Дело в том, что очень удобный график. Так, вы пейте, господа. Я могу говорить долго.

[Да.]

Не отвлекайтесь. Вот конфеточки – пробуйте, пробуйте, всё свежее.

[Спасибо.]

Просто в один прекрасный момент я понял, что я действительно люблю свою профессию, как бы это дико не звучало. Да, я не работал по профилю, но там сложная история получилась: я подавал документы на движенца, мне в итоге говорят: если хочешь, чтобы за тебя завод платил, иди и поступай на путейца. И в итоге я вынужден был подать документы, хотя я знал, что с того дня я… И перевестись уже нельзя было – там очень сложно всё было. Вот. РГОТУПС заканчивал – это там филиал был Муром, Канаш. Вот я… Мы первые три года учились в Муроме, потом три года там была альтернатива – либо Москва, либо Нижний, вот мы заканчивали в Нижнем. Это он сейчас… Это он раньше Российский государственный открытый технический университет путей сообщения назывался, сейчас, по-моему, как-то он по-другому. Я неправильно, по-моему… Ну, не МАИ, как-то он… Московский, чего-то… инженерный, что ли, институт, МАИИ – ну, в общем, железнодорожный, найти можно. Я действительно, говорю, я лучше буду работать – ведь это сейчас не так и важно. У нас сейчас главная проблема в России, в стране идет, то, что… Ну в советские времена это тоже как-то занимались, но то, что современная молодежь после школы, они не представляют реальность профессий, которые они идут.

[Да, да.]

Например, быть журналистом – это круто. На самом деле быть журналистом – это жутко однообразно: каждый день диктофоны, перепись, перепись на листок. Я вот на листок переписываю, мне так проще. Я пробовал на компьютере – там нет. Я листаю – ага, здесь я, здесь [19]50-е годы идут, здесь [19]30-е, потом я… Это намного быстрее, чем на компьютере – там ходишь туда-сюда. Каждый день одно и то же, не хочется. Ой, как не хочется. Да, потом, конечно, посидишь минут двадцать – опять втягиваешься во всё это, опять пишешь, мысли попёрли. Но это очень однообразно, очень муторно, и никто это не объясняет. Вот у нас в «Выксунском рабочем» я, по сути дела, самоучка, да, но всегда писал как бы душой. У нас приходила не одна, не… Кушай, не стесняйся!

[Я просто…А можешь ложку дать, пожалуйста?]

Не вопрос, ложечку и… я тебе и тарелочку дам. Денис, сейчас и тебе дам тоже… У нас приходили девочки, заканчивали инженерный… ой, инженерный, журналистские факультеты, да… Так, сахар?

[Нет, без сахара.]

[Нет.]

Журналистский факультет… Они, говорю, три месяца только испытательный срок – всё, больше они не выдерживали. Почему, потому что, говорит, ну невозможно это… Мне Фролова говорила, редактор, говорит: ну как так, говорит, одну маленькую заметку она по неделе готовила – ну это куда такое годится! Просто она не представляла. Металл, металлургия… Вот, например, завод наш – это единственный, конечно, по сути дела, работодатель, такой крупный наиболее, да, тринадцать, почти четырнадцать тысяч человек работают. Естественно, благосостояние зависит напрямую. Когда завод просел в [19]90-е годы неспокойные… Я помню этот вертолет, который приезжал сзади нашей первой школы – деньги привезли! У-у-у, там деньги привезли – отец, значит, чего-то купит вкусного. Привозили деньги…

Жвачки. Коллекция вкладышей, обмен. Ограбление киосков. Монастырь. БАМ. Щитки. Дискач. «Пацаны не танцуют». Пятак. Джинсы. Пентагон. Скотный, Голявка. Пятак (00:15:06 – 00:23:33)

[А что можно было купить вкусного?]

Ну, что – тогда, во-первых, пошли сникерсы. [19]92 год, [19]93 – это пошла первая реклама сникерсов. Я тебе серьезно говорю, ко мне приехала сестра с Нижнего, она, у ней был фантик съеденного сникерса. Я говорю: «Ты дай мне его!» Это тогда…

[Фантик?]

Фантик, фантик. А потом пошли вот эти вот первые жвачки – Гандулак, Tipi Tip, Donald, Turbo. Какие там еще были… Ну вот Love is – она и сейчас есть. Но… играли на вкладыши в школах в городских – я не знаю, у вас это было, вот вкладыши…

[Да-да-да, у нас тоже – Turbo…]

Ладошкой… Я жутко завидовал парню, у которого… он накопил вкладыши – машинки Гандулака. Я не знаю, это по-турецки там было написано, как-то извращённо называли, я не проверял… Он накопил первые шестьдесят моделей. Мы все ему жутко завидовали, он менялся напропалую. Потом вышла вторая серия – там еще шестьдесят, он уже не успевал и там… Это было… Играли в пробки…

[А где можно было купить?]

В любом киоске. У нас около двенадцатой школы в районе – Денис знает, где это. Двенадцатая школа, в [19]90-е годы стоял вот такой круг киосков, их штук двенадцать было. И наши монастырские – Монастырь – это район, в котором я раньше жил – наши монастырские в свое время в [19]90-е грабанули эти киоске все, вынесли все вкусняшки. Ну им было лет по пятнадцать-семнадцать. Естественно…

[Как грабанули? Там какая-то группировка? В смысле они…]

Ну, естественно – вечером собрались: пойдем ночью долбанем – пойдем. Это молодежь…

[То есть ночью?]

Ну конечно.

[То есть это они не приставляли нож…]

Ничего там не приставляли – взломали все двери. Один там… Достаточно ментам было одного поймать – прижали его к ногтю… Что, менты не могу раскалывать? И всё, естественно, все друг друга сдали. Кому-то условный дали, кому-то, кого-то посадили. Это было такое, да. У нас… Ты знаешь, было, ходил, дрались один район на район. То есть Монастырь – сзади Монастыря был, хотя он тоже к Монастырю прилагал, район БАМа [прим. – возможно, Бам]– несколько трехэтажек стояло, но они как бы жили отдельно. Вот. И один раз у нас Антон Пакин, это он сейчас, по-моему, капитан, а может быть, даже уже майор артиллерии – он учился в Кстове, и даже сейчас, насколько я знаю, в Муроме стоит в запасе для отъезда в Сирию. Вот. Он с кем-то там, значит, поскандалил с бамовскими, и вот нас приходит монастырских человек, наверное, может быть… из пятиэтажек – там две пятиэтажки у нас стояло…

[А ты монастырский?]

Я монастырский. Вот…

[Но сейчас ты живешь вот…]

На Щитках. Это щитковский. Это щитковский.

[Ты потом уже переехал?]

Это здесь тоже Щитки были – это тоже был район… Ты что, не дай бог, зайдешь, тебя спросят: «Парень, ты откуда вообще пришел?» Это даже было до недавнего, это было даже до начала нулевых. «Парень, ты откуда, ты чего вообще, не местный что ли, ты… Чего ты тут делаешь?» «Да я вот зашел к подружке». «А подружка у тебя кто, там у тебя что?» «Кубанова». «А, ну всё, ладно, тогда скажи…» Я, ты знаешь, я даже думал, это, может быть, у нас только. У меня подружка была, я познакомился с ней на первом курсе института. И на втором курсе я поехал к ней, ну знакомиться с родителями и так далее и тому подобное, мы потом гражданским браком с ней жили. Это восьмая станция, Александрино деревня, восьмая станция от Владимирской области. Владимирской области… от Мурома. Мы сходим – голое поле, двухнитка, один поезд туда… Я говорю: «А куда идти-то?» «Вот через поле, четыре километра». Я говорю: «А зимой как ходите здесь?» А еще после дождя, мы там пришли, то есть все мои ботинки начищенные все в одночасье глиной оказались обляпаны. И вечером пошли на дискач. Дискач – это было всё, это крутяк, это… Вот. И мы, значит, приходим, я прихожу… А у ней, значит, восьмая-седьмая деревни ходили всегда в шестую, и, соответственно, третья-четвёртая… Нет, четвертая и пятая ходили в шестую. Соответственно, вторая, первая и третья, они ходили уже туда, в Муром. Ну вот мы приходим, подходит деревенский мордоворот, кровь с молоком: «Ты кто?» Я говорю, вот так и так. «Ты с кем?» Я говорю: «Вот с Аней». «А, ну если что, скажи, короче, Ржавый – видишь, у меня цвет такой, ага. Короче, подходи ко мне там это, ничего, у тебя проблем не будет. Пить будешь?» Я говорю: «Нет». «Ты пить будешь. Это не вопрос – это утверждение было». Я вышел – мне там стакан какой-то тухлой самогонки налили, пришлось уважить. Вот. Я там выпил. И это была целая традиция. То есть огромные там кассетники стояли. То есть тогда уже диски, компакт-диски шли, а тогда кассетники стояли, песни – а ля [19]90-х, какой-то, я не знаю, Аллегрова-Леонтьев, и там обязательно надо подергаться. Вот, кстати, Рожков показывал правильно в своем вот знаменитом «Дискотека 80-х», вот «Уральские пельмени», было. Вот там есть такой момент – там во время танца, «Яблоки на снегу» Муромова, там стояли вот так вот ребята спиной к стене. Это действительно считалось западло – под советскую, под российскую эстраду танцевать для пацанов. И у нас Пятак так называемый – ну он назывался и в других районах. В Воронеже тот же Хой пел: «И уеду я отсюда на воронежский пятак». У нас тоже это считалось… ну редкие пацаны туда ходили танцевать.

[А куда ходили пацаны?]

Пацаны приходили с девками – ну, как бы развеяться, поговорить, потусить. Классический прикид [19]90-х – это спортивные штаны и туфли, такой, знаешь, этот…

[Но это…]

Деревенский обряд – поздороваться, попить пивка…

[Такой гопнический прикид.]

Да, попить пивка – это было всё абсолютно нормально. Эти времена, [19]90-е, наложили свой отпечаток. Джинса пошла повсеместно тогда. Вот я…

[Ты варил?]

Нет, я не варил – это было раньше немного, в [19]70-е. Вот. У меня дядька варил, а один коллега рассказывал, что за великие деньги – четыреста рублей, зарплата средняя инженера была сто двадцать… А он говорит: «Я за четыреста рублей купил джинсы, и я, – говорит, – их сварил, но цвет был не тот, и мне хотелось такого серенького цвета. Я матери дал, вот так вот бросил, говорю: на, помой ими полы. И она, – говорит, – меня этими джинсами по всему дому гоняла – я тебе, – говорит, – помою, сука, за четыреста рублей мы с отцом горбатились». Это всё было. Дефицит – вот я не застал его… Да, и вот этот Пятак я помню. Ну, я уже ходил тогда достаточно… У меня подружка появилась, да, достаточно поздно – в семнадцать лет, до этого были какие-то там мимолётные, можно сказать, связи, а в семнадцать лет – ее надо было выгуливать. То есть она там – ми-ми, мне надоело по району ходить…

[А она местная?]

Ну а как же. Она… Она монастырская…

[Тоже монастырская?]

Естественно. Причем все там…

[А бывала дружба или любовь между районами?]

Ну, мы дружили с Пентагоном.

[А Пентагон – это что, это где?]

Пентагон – это район в микрорайоне Гоголя, там дома стояли вот так вот буквой «П». «П» – Пентагон. Ну, так, вот ассоциация такая: «П» – Пентагон. Причем…

[Это считалось отдельный район, да?]

Он в этом районе находился, в Гоголя, да. Это был… Я тебе даже скажу, был такой момент. Это в 2000 я пришел из армии, в 2001 году, значит, стрелка, забивают с Жукаря. Жукаря – это микрорайон. То есть у нас…

[А где он находится?]

Ну, у нас, вот как тебе объяснить… Вот если взять…

[А ты можешь небольшую схему нарисовать? Сейчас я тебе… Вот у меня бумажки…]

Ну, по карте, по карте вы же всё увидите – гугловские карты, там микрорайон Жуковского, микрорайон Гоголя.

[Просто как ты… по твоим воспоминаниям, именно как ты сам ориентируешься.]

Пей, чай, Денис, пей.

[Я пью.]

[Не, на большой. Просто вот схему района. Может, вот здесь вот, нет?]

Нет, ну она… Я ее как бы сейчас примерно нарисую, да?

[Примерно – где Жукари, где Пентагон…]

Опять-таки, ты можешь посмотреть…

[Ну да.]

По Гуглу. Допустим, здесь вот Жуковского, он такой всё-таки растянутый. Сюда ближе уже пошел микрорайон Юбилейный. [Рисует.] Потом через дорогу там микрорайон Гоголя. А вот Гоголя сюда ближе уже пошел Пентагон. Потом дальше так, если это у нас Монастырь, здесь, значит, пруд…

[А так и называли – Монастырь? Не было какого-нибудь неофициального названия?]

Он и сейчас называется, все говорят… Район монастыря, он так называется. Я когда в армию пришел… ой, а у меня там пацан… Нет, как он сказал… «У меня дядя там проезжал что-то, у вас там завод был какой-то металлургический». Я говорю: «Что значит «был»? Он и сейчас есть». А как, говорит, где ты живешь? Я говорю: «В Монастыре». Я без задней мысли. Он говорит: «А вы что там, – говорит, – в рясах, что ли, ходите?» То есть они как бы думали, что я серьезно там попом был. Дальше – пруд. Вот там дальше был Скотный. Скотный двор, он там еще в XIX веке был, так называемый. Это были Голявка. Голявка – это тоже ребята были крутые, шебутные. Вот. Потом…

[А чем они были круты?]

Ну, понимаешь, круты тем, что они держали, например, Пятак. То есть там, во-первых, представь: ты приходишь на Пятак, и ты никого не знаешь. Тебя, во-первых, любой может там отдубасить-задрать. В молодежной среде, где ты должен… где друг друга… должны возвыситься…

[А это в какие годы и в каком…]

Это было в [19]90-е, и в [19]80-е было, [19]70-е.

Дед. Сидевшие. Драка. Ведра из туалета. Записи эфиров. Магнитофоны. Челночники. Клей БФ. «Летние сады». Полтора литра самогона. Общежития. Балаш. Бутылка на стадионе. Грабеж (00:23:34 – 00:34:35)

Мой дед по материнской линии, Зеленцов Аркадий Васильевич, он скончался, по-моему, в [20]14 году, если мне память не изменяет – да, в [20]14. Он в свое время отсидел 10 лет. В [19]60-х годах он по пьяни зарезал одного коллегу по работе за то, что тот скрысил спецодежду. Да, просто так всё это дело делалось…

[Его, он взял его одежду или как?]

Ну, там получал на всех одежду, на несколько человек…

[А.]

Он ее, короче, скрысил. «Где моя фуфайка?» «Я ее не брал». Ну, в общем, короче, он ему такой свинокол загнал. Отсидел от звонка до звонка. У нас очень много было отсидевших. Мои ровесники в [19]90-х годах, 2000-х либо – половина умерли от водки и наркотиков, либо половина пересидели. Там всё это было…

[А за что?]

Один пришел из армии, потом отсидел – обули машину, колеса. Второй с особой циничностью – ходил, одну бабульку зарезал, две вилки ей потом в глаза засунул.

[Ой, кошмар.]

Отсидел. Причем дали ему что-то…

[Но как бы с целью грабежа?]

Да никакого грабежа – просто по пьяни глумился над ней. У нас там… Я говорю: «Что, – говорю, – ты к ней ходишь, тебе что, с ребятами, что ли не выпивается?» «Нет, я пойду». Он приходил дубасить их там, ну такую вот молодецкую удаль… Такой сам щепетильный был, субтильный. Вот. Потом… Это разные все были. Кто-то там сидел за наркоту, первый раз сел. А, Степа вот у нас сначала сидел за… тоже машину они тут обули по малолетке, потом… Да я и сам привлекался в свое время. Мы... У меня друг повесился, пришел из Чечни. Зашли в магазин помянуть – какой-то там выродок начал над нами глумиться, дескать, давай, наливай, проставляйся за такой праздник. Я говорю: «Я тебе сейчас дам праздник». Ну, короче, накрутили им там, короче, как следует. Причем дрались – нас было четверо, их было двое, дрались-то один на один. Вот. И я ему, короче, нарезал, и коллега, пацан мой тоже нарезал этому. Ну, получилась у нас групповая. А групповая – это уже серьезно, это уже семь лет и выше. Короче, там… Ну пришлось там…

[А милиция хорошо работала? Ну то есть…]

Мы как раз этого друга хоронили, приехали менты – кто-то нас там сдал, а мы снег отчищали, чтобы катафалк подъехал. И он, значит, мент выходит: «Макаров кто здесь?» Я поворачиваюсь к ребятам, говорю: «Макарова какого-то ищут – вы знаете такого?» Все ребята: «Нет, не знаем, шеф, извини, не знаем». Они уехали. Естественно, потом на следующий день они приехали, нас забрали. Вот. Ну, опять-таки, это просто нам вломили штраф – двадцать процентов ИТР. Ну исправительно-трудовых работ. Это не… Это даже не какая-то уголовная статья – это просто был штраф. Я… И я за эту статью, я ни капельки не раскаиваюсь, хотя мне пришлось на суде сказать, что я жалею, но я не сказал, за что. Я жалею, что я его, этого падлу, не удавил. Он, оказывается, со своего собственного тестя содрал десять тысяч по тем временам. То есть он подставился, он просто ходит, подставляется под всех. И с женой они там через… какие-то в ментах у нее связи были.

[Кошмар.]

Это просто вот такой выродок. Ну, потом я единственное… чем смог, я ему отомстил. Я чистил… Поскольку дом у нас был со всеми удобствами во дворе, я чистил…

[Это вот как раз в Монастыре?]

Да, я жил там у матери, вот, и я чистил тогда туалет, нагреб я тогда ведер, наверное, специально самых плохих набрал у соседей, ведер сорок вот этой жижи противно пахнущей, и я ему ночью привез на Газели, я ему все это вылил – где-то на окно, где-то на крыльцо, где-то там что-то. Ну короче…

[А где он жил?]

Он жил около парка, там около базара.

[А по какой… Ты помнишь адрес?]

Примерно я… Примерно. Эта вот улица, у них там…

[Примерно.]

Вот где с базара там выходить… Мы подъехали… Я потому что почему – у ребят я спрашивал, там же, когда в суде, там же эти дела там называют – Иванов Иван Иванович, такой-то. Вот. Это была такая субкультура, и она возникала, ты знаешь, она возникала не вот так вот постепенно. Потому что [19]40-е-[19]50-е – понятно, это было послевоенное время, когда у многих были дети-сироты, да, многие дети-сироты без отцов. Это было одно – ну там хотя бы старших уважали. Понятно, что фронтовики – это были неким ореолом, на который равнялись. То в [19]60-е-[19]70-е это уже, вдохнув немножечко вот этой свободы, уже культура менялась. Во-первых, первый воздух – там получилось, что кто-то Битлз уже потихонечку слушал. Да-да, в начале…

[А где доставали?]

В начале [19]70-х. Я тебе даже скажу один пример, вот как доставали. Даже радио Свобода, это в Виле мне коллега рассказывал, радио Свобода, да, там свободное вот это вот – их, конечно, хорошенько глушили, но, говорит, можно было услышать, особенно когда вот в конце, по-моему, [19]80-х вел Сева Новгородцев, и мы, говорит, записывали, записывали, самодельные штекера. Я даже помню, что мне было семь-восемь лет, это [19]87-[19]88 год, «Песня года»… Нам местный умелец за бутылку водки переделывал из двух проводов Рубин, два штекера втыкаешь, и наготове стоит… наготове стоит две кнопки уже прожатого магнитофона Романтик-201, кассета наготове. «Поет София Ротару» – быстрее, и раз – начинаешь. Это всё переписывается с этими вот хлопками, аплодисментами, это была действительно... Потому что Романтик… я не знаю, почему дядька обменялся, это брат матери. Мы купили катушечный, а он принес 201-й, Романтик – давайте обменяемся. Ну, даже мне тогда, ребенку, было очевидно, что 201-й был намного круче, чем с бобинами – его нельзя… 201-й можно же было, крутяк, вставить батарейки там эти вот здоровенные, взять на плечо, потусоваться и всё…

[А так делали, ходили?]

Ну конечно, ты что. Только… Ну, Романтик – он всё-таки тяжеловат был для подросткового плеча, там были однокассетники. Романтик, он тоже был как бы… Нет, Романтик – он однокассетный тоже был. А вот в [19]93 году отец у местных каких-то алкашей – понятно, что он ворованный, – он купил Фишер с двумя отсоединяющимися вот так вот колонками.

[Вау, круто.]

Он был… Это был крутяк.

[А где это можно было, на рынке купить? Или где-то с рук откуда-то?]

Нет… Ну, [19]92-[19]93 – это уже поперло полегонечку, но они стоили, конечно, дорого. Но когда вот этот воздух свободы, вот после развала Советского Союза, как бы Ельцина ни ругали – то, что он развалил, то, что экономика… Народу дали возможность торговать, и вот эти челночники, по сути дела… многие экономисты говорят – да, они во многом спасли Россию. Потому что многие семьи везли в свои депрессивные районы деньги. Они могли дать взаймы, они могли что-то, например, построить. Челночники – это целый был класс, и у нас это тоже был целый класс. Мои родственники в Нижнем Новгороде – они ездили постоянно в Польшу, они благодаря этому выжили. Мать моя не ездила, но я помню прекрасно ее разговор, когда было дефицитное время, это конец [19]80-х годов, когда пустые полки магазинов, это был сухой закон – гнали из всего подряд… Клей БФ – его наматывали, вот поет, опять-таки, Клинских, «Сектор газа»: «Или мотают БФ на сверло». То есть брали клей, на сверлильном станке, вот так вот он быстро мотал, вот всю плёнку он наматывал на себя, считалось… но там столько вот этого дерьма оставалось! Естественно, вот эту вот бодягу пили. [19]94-[19]95 год – пошли «Летние сады». Это ноль двадцать пять такие пакеты полиэтиленовые, ноль пятьдесят, ноль пять было литра. Это был косметический какой-то раствор. То есть стоили они двадцать пять рублей. Бутылка водки стоила пятьдесят рублей, а – ну, это вот я примерно, может быть, двадцать пять тысяч…

[То есть в Выксе тоже это продавалось?]

Разумеется. Я почему это помню – я пришел на практике на тепловоз, я только на практике один или два раза ходил… Я пришел – меня пьяный машинист послал через лес в Мотмос за этим «Летним садом», а перед тем, как мы тут собирались, выходили, он говорит: «О, блин, так хорошо! Во-первых, по цене хорошо: бутылка водки стоит пятьдесят рублей, а эти два пакета, – говорит, – стоят». А у нас литровину выпить на тепловозе в одно рыло – это нормально. Я сам никогда бы не подумал – у меня… Да, до определенного момента это было, алкоголь – это был целый бич нашего района, и огромное количество аварий, катастроф было. Я сам лично видел, когда за три-четыре часа два вот таких вот здоровых мордоворота, просто от природы, они не то что… просто от природы физически крепкие деревенские мужички, взяли баночку трехлитровую самогоночки, ошапурили ее по полтора литрика – и сидят ни в чем, что-то, говорят, скучно. Скучно – полтора литра! То есть, когда уже больше ноль восьми литра считается смертельной дозой, а им скучно было. Дурь выгоняли – он, Балаш, жил вот здесь в общаге, и у него окна выходили…

[А общага…]

А вот здесь вот общаги. У нас общежитиевского типа. Ну то есть вот эти квартиры. Когда мы меняли эту квартиру, я так посмотрел – блин, шесть квартир, что-то западло. Сразу спросил у соседей. У меня здесь вообще очень тихий район – здесь все одни бабульки. Я очень рад, что я сюда переехал. Потом… А вот здесь уже живут, здесь общаги, живут. Здесь она как бы, она малогабаритка, а вот дальше…

[Это уже, получается, Гоголя, да, район?]

Не-не-не.

[Нет?]

Гоголя – он туда вон. Гоголя, если так вот пойдешь, вон туда, а туда вот – вот здесь вот дорога будет, вот Гоголя по эту сторону, а Жукаря будет с Юбилейным по другую сторону.

[Так а эти общежития примерно по каким, какой адрес примерно у этих общежитий?]

Вот он, Чкалова, шестьдесят четыре. От него идти две минуты ходьбы.

[А.]

Там до сих пор, честно говоря, заходишь – там такой вот, как в [19]80-е-[19]90-е. Вот у меня у дядьки была там квартира в [19]90-х годах, комната, комната – вот чуть больше вот этой кухни. Вот. Я там был – там действительно тогда было красиво. А сейчас – там все снимают, там такая халупа. Там какие-то несоциальные элементы, какие-то дауны ходят, под мобилку поют. А Балаш тогда был, в [19]80-х, он всю жизнь качался, это машинист у нас – всю жизнь качался. Я его чуть-чуть не застал – сейчас такой он засохший, по-моему, даже покойник. И жена: «Куда, падла, пошел с утра?» А у него бутылка припасена на стадионе. «Я пойду побегаю, дурь выгоняю». Она говорит: «Вот только попробуй выпей!» «Не-не-не, не буду». И он прятал заранее, когда пьяный приходил, он прятал бутылку под стадион, и там была мертвая зона – то есть она видит его, он дальний круг совершает, он там ей ручкой машет, забегает под трибуну, раз – стакан махнет, опять пробегает. И вот так вот после пятого круга он уже на старые дрожжи ходил там вот, вымахивал. Потом у нас вот эти районы – сейчас, конечно, пожалуйста, по любому району ходи – никто тебя ничего не спросит. Но я помню, что в [19]93 году меня, тогда субтильного подростка, двое где-то шестнадцатилетних парней вытащили нож, вот около этих, у двенадцатой школы киоски, да, завели в какой-то закуток. А мне дали деньги, по-моему… я не помню, сколько, короче, на сникерс. Они отобрали у меня эти деньги. Вот. И я помню: «А, а, а». Я пришел – дед жил рядом там, я к деду пришел, там отец был. Он говорит: «Ну а что идти – естественно, они сейчас смылись» – говорит. Я никогда не забуду, дед еще фразу сказал, значит: «В миру и смерть красна, а на людя\х…» – и что-то там типа такого. «На людях и смерть…» Ааа, я еще больше, думаю, я еще умирать тут, оказывается, должен был. Вот. И самое что…

[А где он жил?]

Он жил на Чехова. Чехова – это недалеко буквально. Там, кстати, сложная ситуация у нас в семье была. Там дело в том, что отец… Пей, Денис, пей. Маш, давай еще налью?

[Да, спасибо.]

Откуда выксунцы. Шиморское. Краеведение. Статьи о деревнях. Лашман. Бочка. Братья Баташёвы. Отношение населения. Ржавая вода. Родники (00:34:35 – 00:45:17)

Дело в том, что дед жил на Чехова, по отцовской линии, а сами они были пустошинские.

[А какой дом?]

Ой. Одиннадцатый. Он до сих пор остался. Там улица вся отстраивается. Отец живет – я с ним не общаюсь уже почти двадцать лет – отец живет в стареньком домике. Короче, там сложные семейные отношения. Главное, понимаешь, вот про Выксу, вот что я вчера тебе хотел сказать. У нас вокруг Выксы, когда постепенно происходило формирование вот этих деревень и поселков, у нас каждый, я повторяю, каждый житель Выксы, если копнет свои корни, окажется, что он никакой на хрен не выксунец. Мои по линии отца… по линии матери они у меня со Сноведи. Дед приехал со Сноведи.

[А Сноведь – это далеко?]

Сноведь – это село. Это, я не помню, сколько там, тридцать, по-моему, километров. Это старинное село – ему около трехсот лет, почти триста лет, двести девяносто лет было, по-моему, несколько лет назад, в [20]14 году. Вот. Оно еще помнит такие дремучие, когда здесь леса были. То есть по мере… Понимаешь, эти были… Например, Шиморское, оно, по-моему, 1600 какой-то год, оно в северном, по-моему, направлении. Его основывали, я писал про него статью, его основывали… в числе основателей были староверы. То есть после никоновской реформы, то есть их там прижимали, и они там на берегу Оки. У нас краеведение, с одной стороны, развито очень хорошо, с другой стороны вот, понимаешь, настолько коряво пытаются некоторые краеведы подгадать некоторые названия. Вот, например, Шиморское, да? Я склоняюсь к тому, что всё-таки больше это было финно-угорское название, происхождение. Там несколько вариантов было, я писал в статье, но одно – я прям над ним там посмеялся-поглумился. Якобы люди в XVI веке, в XVII веке, вот которые… или, допустим, XVIII век откуда пошло… селение пошло, названия еще не было, люди выходили какие, видели первые лодочки и говорили: «ширь, морская гладь», видя первый раз эти лодки. Я говорю: лодки до этого существовали десятки тысяч лет – их выстругали в стволах дерева, их выдалбливали в тех же поваленных стволах. О, лодку увидели первый раз – деревня, о, «ширь морская, гладь». То есть подгадывали под томоним, топоним, который уже существовал. И такая чушь…

[Я только такую версию и слышал.]

Нет, их на самом деле несколько. Вот у меня в этой… Там их несколько.

[Какая, ты считаешь, правдивая? Ну, правдоподобная.]

Да фиг ее знает. Там, ну, якобы… Ну явно не эта. Кстати, пока про Шиморское не забыл. У нас до недавнего времени была краевед – ой, моя память, голова, как же ее, Надежда…

[Князева?]

Князева. Блин, я отчество, отчество забыл.

[Я знаю только Князеву краеведа.]

Князева, Князева. Блин, я отчество ее забыл, вот память моя дырявая. Ну пусть будет Юрьевна, это посмотреть легко. Я выпустил статью про Шиморское, а она живет в Гоголя. То есть относительно недалеко от меня. Нашла меня где-то через редакцию, звонит – «Дима…» А такой голос: «Дима, здравствуй». Я говорю: «Кто это?» «Это Надежда Юрьевна Князева». «Оп, – я говорю, – здрасьте…» А она: «Есть вопрос по твоей статье – придешь?» Я говорю: «Где вы живете?» Записываю, она – такой-то, такой-то в Гоголя. Ну, я пришел, там тоже тортики какие-то взял, пришел, она – проходи. Ну, мы с ней сначала… Я думал, она меня сейчас начнет распекать. Она села, помню, руки сложила на стол: хочу услышать о тебе. Я говорю: «Что вы хотите услышать?» «Где ты, как ты там заканчивал, что, мне нужно твое образование – расскажи о себе». Ну это она зря, конечно, сказала – я где-то на час ее разговорами занял. Вот. А потом она говорит: «Ну, – говорит, – у меня один такой небольшой, – говорит, – всё-таки вопрос. Вот ты написал про Шиморское, а ты писал когда Великую Отечественную, ты знал, что там военные части располагались?» Я говорю: «Конечно, знал». Она: «Как, а что не написал?» Я говорю… Ну, опять-таки, не помню ее отчество, пусть будет Надежда Юрьевна. Я говорю: «Надежда Юрьевна, вы поймите, у меня иной раз вот слово «наверное» стоит, у меня вот один знак – из-за этого строчка подвиснет, подвисает». Я говорю: «Пишешь «наверно» – о, строчка наверх пошла. У меня даже вот по буквам иной раз говорят – много, много. Это каково – свой собственный материал резать! Редактору проще, корректору». Я говорю: «Я это писал, просто выкинул». Очень трудно написать историю поселков и деревень, которым лет по триста. Там ну это, во-первых, много не напишешь, ну один-два разворота, а если не напишешь, не упомянешь что-то – всё, не упомянешь, а то, что не упомянешь, тебе потом будут говорить, вот какого хрена ты не написал про это, и так далее и тому подобное. Поэтому я сейчас вот последние вот… Я их так галопом по Европам, вот эти вот крупные – Шиморское, Досчатое, Борковка, Мотмос, я их описал. А сейчас, собственно, вот начал в последнее время бить вот именно такие, которые либо исчезли полностью, либо которые на грани вымирания. Вот, например, Осиповка – там живет бабушка с сыном. Сарма не существует уже порядка лет тридцати пяти. Ездил в Эру – она с середины [19]60-х… нет ее. Дальше Круглово – с [19]79 года не существует.

[А вот Лесозавод?]

Лесозавод – это район, который развивался у нас с промышленностью… Ну смотри, у нас получается так.

[Просто он же тоже… тоже исчезает уже, да?]

Нет, нет. Лесозавод…

[Значит, я неправильно название говорю. То есть это какое-то село Лесозаводное, кажется.]

Лесомашинное ты, может быть, хотела?

[Лесомашинное, да, наверное.]

Ну, Лесомашинное – это не наш, это не Выксунский район.

[Не Выксунский?]

Нет, это Рязань. Хотя он…

[Нет, просто… Вот я слышала, что есть какое-то село, туда ходила узкоколейка, вот, и там… И вот он начинается на Ле – что-то с лесом связано. И там стояли бараки.]

Они везде стоят.

[Якобы в них жили ссыльные. То есть они работали на деревообработке…]

Лашман.

[Да?]

У нас на Лашмане узкоколейка.

[Лашман – это где?]

У нас был Новый Лашман и Старый Лашман. Лашман – это сейчас там… там пешком приходится через лес идти. Я тебе покажу карту узкоколейки – это… Это в сторону Вознесенского. Вот. Значит, там добирался… добирались только по кольцу, по узкоколейке. Расстояние между ними, Новым Лашманом и Старым Лашманом, было дорога. В этой дороге была вкопана бочка. Это мне знающий человек рассказывал – машинист, который проезжал посередине на паровозе, потом – на поезде, маневровом тепловозе. Я говорю: «А зачем эта бочка стояла?» Он говорит: «У них там коммунизм – брага там стояла, – говорит, – двухсотлитровая. Я говорю: «Не понял – зачем?» Например: «Петька, ты сегодня будешь гнать?» Он: «Буду. Два ведра…» «А сколько будешь брать?» «Два ведра». «Два ведра добавишь». Да. И вся улица там потом смотрела, добавит ли он два ведра, причем два ведра не воды, а нужно там с конфеточками, с карамельками бросить, с дрожжецами, чтобы всё это бродило. Ну то есть чтобы не одному каждому ставить, а у них там такой на общак был. Там были ссыльные. Я долго крутил-вертел одного дедушку – два где-то месяца, он в итоге меня послал куда подальше. Этот дедушка был даже спустя годы настолько напуган. К нему приходил один чекист, сказал, говорит: «Не дай бог еще раз сунешь свою морду туда на Лашман…» А это было дело после войны, они там, эти немцы…

[А где он жил?]

Он в каком-то поселке. Он не говорил мне, где жил. Факт тот, что к нему когда в конце [19]50-х пришел чекист, то ли он знакомого своего, родственника встретил, я не знаю, об этом не могу я судить… Вот. Я думал, он мне расскажет… Там до сих пор какие-то могилы безымянные есть вот этих вот… По одной версии, там даже различаются версии, по одной… Вот я не был там, поэтому не могу судить. Там якобы либо власовцы, по другой – пленные немцы были. Вот. Но когда вот уже наши последние, в [19]50-х годах последние немцы уже выезжали, якобы там этот барак закрыли. Лесомашинный – он входил в нашу выксунскую сеть узкоколейной железной дороги. Ну то есть смотри, давай вот начнём сначала.

То есть если первые заводы выксунские наши, да… То есть Выкса была основана вокруг металлургических заводов, по сути дела. Вот. Это были поселения. 1757 год, а на самом деле несколько раньше, двое братьев тульских Баташёвых, Иван и Андрей, они, по сути, приближенные были к дворцу императора, императрицы, они заложили там свою империю. И поэтому сейчас, когда вот завод пытается вот это всё воздать – ну то, что вот Баташёвы, Баташёвы… Я это говорил в администрации, когда был на собрании – я сказал сразу, говорю, происходит отторжение народа, народное отторжение. Понимаешь, память социальная, она очень глубока. Ну да, я благодарен тем, что они завод создали, ну спасибо. И что, я им теперь кланяться, что ли, должен? А ведь они держали тысячи крепостных, у них были в подчинении десятки деревень, которым они могли одним движением пальца загубить – у них там за бесценок работали, умирали. И я должен ради этих бар там вот так вот хлопать что ли? Извините, у меня всю жизнь предки мои были холопами – они были у них там в подчинении. Ну и чего? Ну создал он – ну всё, спасибо, но не больше. Потом – почему у нас вот этот Выксунский, Приокский, Приокский горный округ он тогда назывался. Это бурый железняк, это водная окись железа, и сферосидерит – это такая разновидность шпата. Вот. То есть когда вот эти вот в огромных количествах ископаемые были обнаружены… У нас, во-первых, вот, например, Денис знает – у нас, например, вода очень ржавая – из-за этого, из-за железа. Бесполезно вот в таком фильтре его. Но у нас около Тамболеса, и между Тамболесом и Верхней Вереёй есть прекрасный родник. У нас много достаточно родников. Вот был у нас родник в Туртапке – загадили полностью. А как не загадить, Маш, когда приезжает «Газель», дяденька выходит – у него тридцать вот этих девятнадцатилитровых канистры? Я говорю: «Ты там купаться, что ли, будешь в этой родниковой воде? Ну куда ты это всё – продавать?» И они, естественно… вода не успевает – они его загадили.

[Продает?]

Да черт его знает, куда он там набирает. У нас вот на Промышленной, это Мотмос, Промышленная – это железнодорожная станция, там родник. Я говорю: я туда не пойду, говорю: пятьдесят метров от железной дороги – там весь этот креозот, вся эта солярка, весь этот… нечистоты пойдут. В итоге делали проверку последний год – его закрыли просто. Там его оборудовали до этого. А этот вот родник… Вот у меня – я набирал чайник, да, вот раз пять – он у меня начал тут же… Вот, видишь? Вот я третий год набираю в роднике. Посмотри, какая вода? Прям изумительная, да? Вот.

[То есть ты ездишь на родник?]

Мы с коллегами ездим на родник, мы набираем – вот видишь, стоит канистра, я еще колобашки набираю. У меня, правда, это… Я сегодня купил, правда, одну колобашку – они потому что поедут в среду, мне не хватило немножко воды, я с ними не попал. Вот. У нас в этом плане да. Потом дальше округ развивался.

Первый рельс. История Выксы. История железной дороги в России. Ширина колеи. Конка. «Артём, тормози лаптём». Торфпоселки. Колхозы. Нелегальная рыбалка. Каменный Шолох. Дотошный Васильич. Освещение бараков. Грибоварка. Переезд из колхоза. Судьба торфпоселков после перехода завода на другое топливо. Работа для девочек. Количество детей (00:45:17 – 00:55:59)

Кстати, мало кто знает такой факт: в 1843 году в Выксе был прокатан первый рельс в России. Да, первый рельс. А вот теперь дальше, смотри: ну местность развивалась, заводы. Потом эти братья Баташёвы, через условных пятнадцать-двадцать лет они разругались, поделили всю эту промышленную империю. Они ее поделили, и переходило там дальше родственникам, Шепелевым и так далее и тому подобное, Лессинги там всякие эти управляющие были. И получилось, что, конечно, узкоколейка у нас была в цехах… Ну как вот, например, как тебе объяснить… Подвозили на лошадях какие-то болванки, загружали их там в вагонетки, завозили опять в цех. Но она не была как таковая – не охватывала весь завод. А у нас сама по себе железная дорога, когда в Америке, по-моему, не в Америке, а за рубежом… Сейчас, сейчас, это тысяча восемьсот, если мне память не изменяет, [18]49 или [18]50 какой-то. Там пришли к единому стандарту железнодорожной колеи – 1435 миллиметров, который до сих пор сейчас есть. Вот. В России пошли своим путем – 1524. Не 1535 [1435], а 1524. Почему? Одна из версий – потому, что наши инженеры уговорили царя-батюшку, дескать, любая страна-агрессор, которая на нас нападет, должна испытать большие трудности. Ведь как подвозить провизию, как подвозить людей, как подвозить пушки и так далее и тому подобное. Это пришлось бы тележки переставлять или перевозить бы на наших вагонах. Вот. И это так или иначе, но разброд был с колеей, и Царскосельская дорога, которая связывала Петербург и Москву [прим. – Петербург и пригороды], она была построена как… в качестве развлекательной для дома Романовых, но там тем не менее паровоз развивал скорость до пятидесяти км/ч. Вот. Потом знаменитая Ленинградская дорога, которая около Ленинграда курсировала, там была совсем другая колея, там, по-моему, если мне память не изменяет, по-моему, 1400 мм была. То есть вот этот разброд в колеях у нас шел до победного. Но в конце XIX века начали приходить к единому стандарту, который окончательно установили большевики: 750 мм – это узкая колея. Это была чисто промышленная колея. А вот теперь вот я вам сейчас задам вопрос. В 1894 году… Вот нашему цеху исполнилось сто двадцать пять лет – он был основан в 1894 году, в этот день были заложены первые рельсы на выход с завода. То есть широкая дорога была построена, широкая колея. Вот. И от этого пошел отсчет. А первый паровоз пришел к нам в 1912 году, то есть спустя восемнадцать лет. Вопрос: а как же, собственно, вот вагоны перевозили? Для чего вот эти вагоны? Как вот вообще, как вот вообще… Ну построил ты железную дорогу – паровоз у тебя пришел восемнадцать лет спустя. А как, собственно, перевозили?

[На лошадях?]

На лошадях. Лошадиная дорога, конка так называемая. То есть автотранспортная у нас…

[По той же колее? Или там…]

Да-да-да. У нас даже был разработан такой специальный вагончик, там слесарь один разрабатывал, значит, две лошади. Вот сейчас, кстати, еще один вопрос такой исторический. Две лошади бежали, вот смотри, в гору, да? В гору вот они бегут, например, ну понятно, они могут осилить. Ведь они везут не по дороге, а по железной, там, где усилия намного меньше приходится. А вот когда с горочки? Ведь вагон разгонится – он этих лошадей натянет, лошади попросту задохнуться. Как в этом случае производилось, вагон останавливали?

[Наверное, кто-то сидел и сам останавливал.]

Да. Сидел на облучке, то есть как на карете, типа ямщика. У него была через систему рычагов подведены колодки к этому вагону, как на карете.

[А, и он тормозил?]

Он тормозил – нажимал на рычаг, отсюда пошла чисто выксунская поговорка, которая ныне сейчас забыта: «Артём, тормози лаптём».

[Артём тормозил что?]

Тормози лаптём.

[А.]

«Артём, тормози лаптём». Это чисто вот… Она сейчас… Я ее описывал, когда про историю железных дорог. Она сейчас полностью оказалась забыта. Вот.

Потом… А в конце XIX века началась мощнейшая разработка торфа. Завод, Мартен, произошла перестройка, особенно где-то в начале прихода к власти большевиков, и перестроили мартеновскую печь, и торфа оказалось нужно очень много, дров оказалось очень много. Завод ежедневно потреблял сто вагонов топлива. И это топливо нужно было где-то брать. Понятно, что дрова заготавливали, торф нужно где-то было брать. И вот эти поселки торфообразующие, они появлялись. Например, на юго-западном направлении от Выксы, где-то в сорока-пятидесяти километрах, я не помню точно, но это километраж тут не важно – это всё можно легко посчитать… Есть такие поселки – например, Каменный Шолох, ныне не существующий, есть посёлок Внутренний, есть поселок Озёрки. Вот Озёрки – он был чисто колхозным, там было колхозное отделение, там не было никогда…

[А что выращивали?]

Традиционные культуры – лен, картофель, пшеница, рожь. Ну, пшеница – в малых количествах. Рожь, гречиха, овес. Вот. После прихода к власти Хрущёва – естественно, кукуруза. В нашем климате она росла не ахти как, но вот в том же Круглово – по двести тонн собирали, да, кукурузки. Горох в каких-то этих выращивали. Но в основном, конечно, это был картофель. Картофель, картофель. Вот в том же Круглово, Круглово, вот про которое я сейчас пишу, сейчас у нас находится там охотообщество – тридцать семь тысяч гектаров, выход на Рязань. То есть, представляешь, это огромное… Там кабанов подстреливают. Я вот такую охоту… А у нас сейчас каждый считается, что либо охотник там ездит, да, с бреднем [прим. – рыболовная сеть]. Переловили, кстати, очень многих – сейчас действительно я только приветствуют это, когда Рыбнадзор шуршит всех этих ребят. Ну возьми ты удочку, порыбачь, но какой… «Ты где был?» Вот мои коллеги, да, в смене – девяносто процентов разговоров в выходные в курилке: «Ты чем был…» «А, на рыбалку ездил». «Чего там?» «А, стерлядки поймал, сети закинули». Какой ты на хрен рыбак – ты браконьер самый поганый! Ты жрешь мою рыбу, которая… это общая, народная рыба – ты ее ешь. Возьми удочку, лови, когда разрешено – нет, они там еще глушить начнут. И правильно их долбят. Там, кстати, недавно одного… один влетел – пятьдесят килограммов рыбы, а там по весу – он что-то на триста тысяч влетел. Я говорю: мало тебе. Вот.

[Наловил пятьдесят килограмм?]

Да. А там же по весу. Не успел скинуть – обычно же скидывают, «я не я, это не мое». Ну вот, поймали. Вот. И потом, когда вот этот завод пошел, вот эти вот торфопоселки – Каменный Шолох… Ведь посмотри – там для этого поселка, он в конце [19]20-х был создан, когда вот Приокский горный округ был образован, да, вот этот вот. Я имею в виду в плане того, что там лесоторфоуправление, ЛТУ. И к этому, значит, подводились, заводские были вот эти вот паровозики, понятно, что они там все курсировали. Но… фельдшерская маленькая больница на шесть койкомест, значит, пивной киоск, магазин, который прям был около железной дороги – прям с вагона кидали продукты. Там даже в Каменном Шолохе, мне рассказывали, что был такой дотошный, по-моему, Васильич у него отчество было. «Как увидят, – говорит, – из вагона Васильич принимающего, ему там вешать… он вплоть, – говорит, – коробки с лавровым листом, – говорит, – перевешивал – такой, – говорит, – дотошный мужик был». Дальше это в обязательном порядке, если бараки, а света тогда не было. Света не было – это значит какой-то дизель-генератор стоял. Ну, это в более поздние времена, а тогда это было, как вот стоял паровоз, и вот этот его весь движок переоборудовали, там какой-то сарай поставили. В тех же Озёрках, например, я не видел еще ни в одном поселке такого… Кушайте, кушайте. Денис, давай еще чаю?

[Еще есть.]

Есть? В поселке вот Озёрки я первый раз встретил грибоварку. То есть грибы – там грибов было очень много вокруг…

[А что, как она работает?]

Ну, это были несколько чанов, которые колхозники приносили, чтобы какие-то деньги иметь. Сейчас вот кому молодежи расскажи… Оставь, Маш, я подмету. Молодежи кому расскажи, что у нас нету… вот… ну, если ты будешь работать за палочки, это… Как это так вот? Да, работали, и до [19]74 года, пока официально колхозникам не стали выдавать паспорта, люди не могли выехать в город. Мне одна бабушка рассказывала, она говорит, за большие, сумасшедшие деньги выезжала в Выксу, она подкупала, потому что колхозникам не давали ни хрена. Знаешь, какие были скандалы…

[А она выезжала, чтобы что?]

Чтобы выбраться из ненавистной деревни, чтобы в город…

[Просто чтобы… чтобы вот посмотреть…]

Не посмотреть.

[Ради путешествия.]

Выбраться в город – в город работать, потому что в деревне не было перспектив…

[А, в смысле выехать не для того, чтобы вернуться…]

Конечно.

[А переехать.]

Переехать, именно. Причем куда она переехала – она устроилась в Гоголя, Гоголя микрорайон тогда строился, [19]50-е-[19]60-е годы, там еще достраивались дома, на стройку. Это каково – женщине сидеть… не сидеть там сложа руки, а клетки разгружать. Говорит, сопли поморозили, говорит, там грыж-то нахватали. Это целая история. И когда в [19]61 году завод перешел с этого, значит, с дров и с торфа перешел махом в одночасье по трубопроводу на мазут и на, значит, нефтепродукты различные, и на газ в том числе перешел, они, эти поселки, оказались не нужны. Вот. Представь, мы с тобой, например, живем супружеской жизнью, у нас куча детей, и вдруг бац – я лишаюсь работы, ты лишаешься работы, а мы с тобой вот живем под носом. Они специально эти поселки затачивали. Был поселок Поперечный. Там специально ездила… Вот здесь живет Юрий Леонидович Седов – вот мы с ним ездили, вот в этом доме, вот он, торцом стоит. Вот. Мы с ним ездили…

[Это тоже по Осипенко?]

Да, это считается Осипенко, вот эта сторона. А вот это вот считается, вот на эту сторону, это Чкалова.

[Получается, что если это третий, то это где-то шестой, да?]

Да, я не помню номер – можно потом посмотреть. Вот. И получается, вот мы ездили… У него мать в [19]50-е-[19]40-е годы, она ездила, вербовала по деревням девочек. А не просто так – девочки, конечно, хотели помочь. С четырнадцати лет. Вот я кого спрашиваю, бабулек, образование – четыре класса, кому вот за семьдесят-семьдесят пять лет – это четыре класса образования, потому что в многодетных семьях, и даже тем, у кого было трое-четверо детей, их сразу с четырнадцати лет – бум, вперед, на работу. Они… Их не родители гнали – они сами прекрасно понимали, что надо матери с отцом помочь – дома нищета была.

[Было, наверное, по двенадцать детей еще, да?]

Ну по двенадцать – это, конечно, перебор, но обычно – ну от семи, ну шесть-семь, по двенадцать детей – это где-то [19]30-е годы. Чем вот ближе к концу века, тем вот меньше, меньше, меньше и меньше.

Семья отца. Дальтонизм. Поступление братьев в вуз. Купание в Выксе и Нижнем Новгороде. Причины оставаться в Выксе. Монастырь. Магазин, аптека, «пьяный дом». Варнавский пруд. Поверье про Варнаву. Бетонное дно (00:56:00 – 01:06:18)

У меня вот, например, у отца – он пустошинский – это было три, трое их братьев. Причем, опять-таки, вот история моей семьи, если, опять-таки, взять. Мой отец родился в Нижнем – ну, так получилось, а жил всю жизнь в Выксе, переехал. А двое его младших братьев родились в Выксе, а жили всю жизнь в Нижнем, поступали там в мореходку. Причем у меня по линии отца дальтоники все, вообще дальтоники полные. Мы когда… Я не дальтоник – у меня мать, мать цветное видит, у меня зрение цветное, иначе я бы не стал работать на железной дороге – меня бы не пустили. Я когда в покер мы стали играть, а там же красный джокер, чёрный, по цветам же различается, он говорит: «Какой?» Я что-то сначала не понял…

[А ты не знал?]

Я не знал. А самый такой интересный момент – мне когда было лет тринадцать, я приехал на Чехова деду дом красить, он сказал купить две баночки нежно-салатовой красочки, я купил, заехал – мне было лет, наверное, четырнадцать. У него дом двухэтажный – ну по тем временам это был, конечно, [19]70-е-[19]80-е, это был крутяк, сейчас это такая убогая лачужка. И я приставил лестницу, начинаю, мажу, дед вышел – ты, ё-б-х, какого х мне тут, как коммуняки, в красный накрашиваешь? Я на эту банку смотрю, думаю: я, что ли, не различаю? Я говорю: «Какая…» А он горластый был. Я тогда уже был горластым. Я говорю: «Ты что, вообще, что ли…» Мать выходит: «Крась!» Показывает мне. Потом я узнал, что у деда полный дальтонизм и у бабушки моей дальтонизм. А самое что интересное – оба брата отслужили… Получилось как. Значит, поступал… У меня отец, он старше своих братьев на шесть, соответственно, на семь лет. И вот спустя шесть лет, ну после того, как отец пришел из армии, пришла очередь поступать, либо идти в армию, либо поступать в мореходку в Нижнем среднему брату – он хотел быть, значит, механиком. И вот он, значит, сдал все экзамены, всё, проходит приемную комиссию, то есть там… А там же тогда по комсомольской линии, там всё [… – нрзб.: 00:57:52 – 00:57:53]. Ему говорят: «Ну у вас замечаний нет, всё прекрасно, – говорят, – но вот есть у вас один момент, молодой человек». Он говорит: «А в чём дело?» «Вы дальтоник. Вы на кого хотите?» – говорит. Он говорит: «Я хочу, – говорит, – быть механиком». «Ну, милый мой, там у нас специально рычаги красные, экстренный стоп. Когда счет пойдет на секунды, там, – говорит, – иной раз даже за рычаг, а тут, – говорит, раз цвет видишь – нет, мы тебя не допустим. На электрика пойдешь, – говорит, есть возможность». Он говорит: «Пойду на электрика». Всё, вот он проучился почти год. На следующий год поступает младший, Женька. И ему средний говорит брат: «Жень, нас с тобой… Ты на кого хочешь? На механика. На механика не возьмут – бесполезно, я вот, видишь… подавай сразу на электрика». Он опять подает документы, всё, опять та же самая комиссия опять – ну, вы догадались, опять тот же самый крендель сидит, говорит: «Ну не, милый мой, там на электрика один проводок красный, второй – зеленый, там нужно экстренно… Иди на механика». И вот один стал электрик, второй механик. Вот. И вот они до сих пор, вот мои сестры двоюродные, они живут в Нижнем. Они, конечно, приезжают, я помню прекрасно, и когда они приезжали, они приезжали, конечно, на пляж. В свою очередь я, когда учился в Нижнем три курса в Нижнем, я у тетки там жил, я говорю: «А вы куда, вы вообще купать-то едете?» У нас тут край голубых озер, везде пруды – пошел, занырнул, проблем нету. Говорят: «Нет, у нас, – говорят, – не всё так просто – у нас надо за город выезжать». Ну, поехали. Приехали – какую-то канаву прорыли. Я говорю: «И чего, это тут, говорю, вы сюда ездите? Ой, нет». Меня звали, несколько раз было предложение в начале нулевых, в середине нулевых в Москву – дескать, поможем, всё, жилплощадь там временную, я не стал. Во-первых, я очень тяжелый на подъем. Вот у меня друг лучший, он очень легкий, наоборот. Он говорит: «Мне вот скажи вот сейчас – я сумку собрал и всё, поехал». А я нет. Я буду переживать, ностальгировать. Возможно, именно потому, что как раз я… Нет, я говорю – я не согласен. Где родился, там пригодился. У меня под носом здесь три супермаркета, у меня в пяти минутах, значит, почта, вот киоск, правда, закрыли – нерентабельный, да. Рядом, пожалуйста, еще два магазина построили. Рядом стадион. До работы – восемь минут пешком. Это счастье великое – восемь минут пешком прогуляться до работы. У меня одноклассник бывший уехал в Москву. Поскольку квартиры ближе к центру города там запредельные, он говорит: я практически за половину зарплаты у меня уходило, говорит, поскольку жил-то один, уходило, говорит, чтобы на окраине Москвы жить. И мне, говорит, чтобы добраться до центра, мне приходилось вставать каждый день в пять часов утра, погладить рубашки самому, насколько я умел, говорит, худо-бедно приготовить какой-то себе завтрак, говорит, потом я с девяти до шести я сидел, прогулялся по магазинам, вечером разгуляешься, вроде спать неохота, в двенадцать кое-как заснешь, в пять опять. И вот несколько лет вот этого недосыпа – я, говорит, ходил, как зомби. И я плюнул, я, говорит, уехал. Я заработал какие-то деньги – ну, почти на квартиру себе, оставшееся я взял в ипотеку, но я, говорит, никуда больше не собираюсь. Я просто понял, что большой город – это не для меня. Это… Понятно, что тот, кто там родился, в большом городе, он тебе будет казаться естественным. Когда ты приезжаешь, приедешь сюда – ну это провинция. Но ведь в этой провинции живет больше половины народа.

[Ну да.]

Не ограничивается жизнь МКАДом, или там Питером, я не знаю, или Казанью. Когда в Русском репортере, а я постоянно читаю этот журнал… Ну последнее время там одна реклама стала, перестал, забросил. Но до этого мне очень безумно нравились репортажи Ахмедовой и Найдёнова, и я тогда удивился очень, что бывают такие депрессивные районы, где заводы с [19]80-х-[19]90-х годов, они заброшены, и практически чуть ли не половина населения сидит на дотации десять-двенадцать тысяч. Я думаю: как это? Оказывается, это огромные деньги считаются, это чуть ли не завидный жених. А сколько если матерей-одиночек… У нас в этом плане, конечно, завод дает то, что, ну и налоги тут он как бы платит. Понимаешь, вот эти сейчас тротуары, всё перерыли, потом опять перекопают. Вот около старого универмага – там третий год подряд в одном и том же месте перекапывают, раскапывают, закатывают. Кто-то говорит, что деньги отмывают, кто-то что-то… Вроде ладно, что-то делается. Тем более действительно я помню…

Вот район Монастыря, да, взять. Вот, условно говоря, [19]90-е, если конкретно вот город интересует, хотя это город… Вот говорят, что это окраина города, но он там как бы город. Это окраина города. Там тем более автобус начинает свой маршрут – было очень удобно ездить учиться. Сейчас эти автобусные маршруты перенесли вообще там черт знает куда – к лесу. В советские времена его создавали специально вокруг пятиэтажек. Но сейчас идет такая политика, когда духовникам – это Выксунская епархия – отдаются целые площади огромные, и идет целенаправленный захват этих территорий, которые якобы говорят, что мы возвращаем свое. Позвольте – у вас там этот монастырь в середине XIX века был построен, а до этого что там было? Пустоши. Это вообще не ваша территория.

[А ты помнишь этот монастырь до того… То есть он же… То есть процесс реконструкции монастыря, он в какие годы проходил?]

Ну, конечно. В начале [19]90-х, это был [19]92-[19]93 год. Во-первых…

[То есть до этого там был просто… То есть в тот момент, когда его снесли, там просто был пустырь?]

Вот есть в интернете фотографии [19]27 года…

[Или там что-то построили?]

Нет, нет. Понимаешь, сама вот эта вот келья, ее… как таковых там их, может быть, они там были. Там стоял, где сейчас стоит… Ты не была там? Ты не поедешь вообще в район монастыря? Я вот, если кто на машине, я бы вам показал этот район, я бы вас провел.

[Нет, мы, к сожалению, не на машине…

Денис, ты не на машине?

[Нет.]

Жалко

[Я представляю, нет, я представляю себе монастырь, я представляю себе, что там…]

Ты представляешь себе…

[Справа – трапезная, слева…]

Вот где трапезная, это был раньше магазин – у меня там мать работала.

[А, то есть магазин…]

Это был магазин.

[То есть основную часть монастыря взорвали…]

Вот они лет шесть назад, шесть-семь назад в этом магазине правый отдел был автозапчасти. Когда попы стали говорить, что мы этот магазин у вас возьмем, они говорят: черта с два. Они подожгли. Там был поджог.

[А, да?]

Там поджог. Просто частников вынудили выехать, после этого стала трапезная. Левая сторона вот около трапезной – это была аптека всю жизнь в советские времена. То есть они всё полностью оттяпали. Дальше стоял «пьяный» дом так называемый. Почему? У него табличка была – сорок, он сороковой был – там вечно были одни бухарики. Они его сейчас тоже…

[Он живой?]

Они его сейчас отремонтировали, они его полностью, по-моему, он сейчас сделанный, я вот видел – его отремонтировали, отреставрировали.

[Когда он был «пьяным», там был какой-то кабак или он...]

Это был контингент просто.

[Или это просто…]

Там жил такой – городское дно. Там можно было зайти – какая-нибудь, по-русски говоря, шалава там лежит: пойдем со мной, всё. Я, помню, раз зашел – там тараканы, там такой срач, как люди в этом жили – это было для меня дико.

[Как общежитие или это как…]

Деревянный подъезд, на первом этаже, по-моему, три или четыре квартиры…

[А, барачный дом.

Да, он барачный дом, на втором этаже там тоже деревянные полы, там всё это было как-то загажено, куча тараканов, грязные раковины, немытые сто лет окна, паутина, некрашеные полы. Там заходишь – там ужас, там дикий реально ужас.

[А зачем ты туда ходил?]

Ну…

[За приключениями?

Ну да… [Смеется.] Оно ведь страшно пить, знаешь, первый стаканчик, а второй-то – «о, я самый умный, самый красивый, я умею лучше всех танцевать». Мы хотели показать, как мы можем танцевать, девочкам. Вот. Это было действительно интересно. Потом…

[А куда еще ходили за приключениями?]

За приключениями мы всегда ходили – летом это пляж, и у нас был… вот упирается улица в Варнавский пруд, и у нас там вот, как тебе объяснить, улица с самого Гоголя идет, проходит через наш Монастырь, она упирается, и там идет такой вот небольшой подъем, и внизу находится Варнавский пруд. Варнавский пруд размером со стадион. Раньше он был гораздо больше, сейчас вот его, смотрю, такими вот порогами идет, то есть он как мелел, вот так вот идет. Сейчас вообще… Я там заходил в середине [19]90-х, там было поверье, что Варнава, один из основателей, топил там своих детей, потом всё это, следы, закатал бетоном. Все там над этим смеялись, а у меня улетел мячик – мы на этой площадке всегда играли в футбол. Потом я деда-сварщика попросил – он мне два кольца со штырем, там вбили, кидали мяч, типа в баскетбол, футбол гоняли. Ну, короче, этот мячик я зафутболил. А осоку тогда скосили – там осока у нас задерживала эти мячи, которые катятся там вниз, а осоку скосили. И, соответственно, мячик улетел у меня в эту, в тину, в середину попал. Ну, вроде лето – я говорю: «Ладно, сейчас занырну, пойдем купаться, поиграем, давайте». Вот я разделся до плавок, полез – чего там только не было! Там склянки, ветки… Ну мы там тоже, конечно, подростками постарались, туда покидали всякого дерьма – покрышки… Я сейчас, кстати, расскажу про покрышки. Покрышки, ветки. И что-то – что нога-то холодит? Этот ил разрыл – да, там действительно бетонное дно. То есть верить или не верить, но бетон – дно там бетонное. Это я рассказывал.

Костры из покрышек. История с покрышкой. Подрывные. Технологии стрельбы. Школа. Интернат. Захват монастырем территории. Жизнь во дворе. Игра в дурака. Взаимодействие с церковью. Крестик. Война за третье училище. Остатки стены. Футбол. Ценность мячей (01:06:19 – 01:18:18)

Дальше. Еще одна традиция, которая была в [19]70-е, [19]80-е, [19]90-е, и я ее захватил. Наверное, у меня фотография, по-моему, так, сейчас я скажу, секунду… Нюрка у меня была – это две тысячи, наверное, [200]4 или [200]5 годы. Это был последний год – сейчас этого уже не делают, потому что, ну после пожаров наших знаменитых. У кого есть знакомые водители, у подростков, значит, родители, работающие… родители-водители, работающие на каких-то автобазах, все покрышки – это было вах. Не от легковых, а грузовые – какие-нибудь от Кировца, от МАЗа, Камаза… Ну Белаз – это я вообще молчу, это вообще было счастье для детей. То есть которые… Эти покрышки все скатывались в лес за монастырь, всё в одну кучу пряталось, зарывалось землей, там чем-то прикрывалось ветками, всё. В день Пасхи это всё ночью раскапывалось, прикатывалось, где Русалка на пляжу, выкатывалась огромная эта, обливалось бензином и соляркой, всё поджигалось. Это была традиция – мы жгли здесь, гоголевские – у себя, на Щитках, на Скотном – у себя, и Монастырь всегда был по двести баллонов. Ты чего, двести баллонов – ну двести покрышек от колес…

[Соревнование костров?]

Ну это было круто, крутизна. А представляешь, там вот стоишь, там вот отсюда метров, наверное, как вот, двадцать, там жар нестерпимый идет. И это был крутяк. Причем катали школьники, лет четырнадцать-восемьнадцать, кто не служил. Те, кто отслужил, потом я уже, когда отслужил, то есть я стал таким дедушкой, демобилизовался, я уже приходил – мы там договаривались с пожарниками: [… – нрзб.: 01:07:49 – 01:07:50], всё будет нормально. Ну, естественно, до двух до трех это всё прогорит, ты там… Потом ещё дня три тлеет – никто за этим не следит. Я помню случай – это было, наверное, в [19]95 году, мы стояли на мостике. У нас Варнавский пруд, и вот так вот было два, с одной стороны – плотина, с другой – обычный деревянный мостик. И вот так от моего дома, напротив Лесхоза там был. Вот. И мы стоим, и ребята там катали баллоны, а мы что-то как-то в стороне были, ну не катали. А, видать, у нашего одного там жителя, Рома был, забыл его фамилию, Рома, Рома, такой мордастый, здоровый, жирный такой хряк, лет на пятнадцать нас старше, то есть такой взрослый мужик. У него там укатили наши… У него в палисаднике было здоровое колесо – ну под клумбу. Ну наши его укатили. Он подумал на нас. Вот мы стоим, никогда не забуду, поворачиваю голову – бум, такая подача мне, бум – Денис, хотя мы оба рослые тогда были, но мы реально сдрейфили. Я потом говорю: «Денис, мы бы его уработали». Но мы вместо этого пошли, что-то зажались как-то… Ну, тут не сообразили, обычно такие боевые, а тут что-то… Я пришел, отец смотрит: «Что с губой?» «Бать, блять, – говорю, – там вот этот вот такой козел, это…» Он говорит: «Сейчас разберемся». Батя говорит: «Сейчас, не боись, главное – смотри и не боись». «Всё, – говорит, – это будет… всё, – говорит, – это попугать». Топор за пазуху, фуфайку с собой. «Ром, иди, – говорит, – сюда». Он подходит – он ему топор вот так вот приставляет: «Зарежу, падла». «Дядь Вань, ты что, дядь Вань, я извинюсь, это тут всё…» Ну это было чисто попугать. Это было такое, да, это абсолютно могли нормально прислонить, например, нож. У нас Чума, это Чукерс, такие погоняла, Женя Чекенёв, сошелся с женщиной, которая гораздо старше себя, за нее заступился – ему выбили глаз. Выбили в прямом смысле слова – проволокой вот так вот, заточкой выбили глаз.

[Ой, кошмар какой.]

И он ходил с искусственным. У нас подрывные – [19]90-е годы, подрывные – это было в порядке вещей. Я их не стрелял, я потому что как увидел у нас там одного… То есть если фаланг не было вот так вот, это значит подрывные. Потому что там когда держишь, там вот именно как-то отлетало, именно этот вот палец вот страдал. Пукалки, да, то есть такая медная, латунная такая трубочка. Ее загибали снизу, простукивали молотком, заливали, я не помню, чем, гвоздь, и на резинке. Вот если трубка брать, вот так вот она идёт, гвоздь стоял вот именно как наискосок, на резинке, отпускаешь гвоздь – он вот так вот буквой «Г». Гвоздь влетал в эту трубку, в трубке предварительно было где-то пять-шесть спичек. Можно было десяточек зарядить, но там могло и шандарахнуть. Ну, хватало где-то на пятьдесят, в зависимости от пукалки, на семьдесят выстрелов. Грохотало! Некоторые там – пинь! А можно было сделать, так что там вообще… там из руки она вылетала. Там это очень… Это тоже русские эти самострелы деревянные. Привезут палки под эти, с лесхоза под помидоры, возьмешь получше себе какую-нибудь прищепочку, зад прикрутишь на изоленту, спереди там на два гвоздика резинку, [… – нрзб.: 01:10:41 – 01:10:42], прищепку поджимаешь – пинь, и всё вот, пошло. Только у нас, мне кажется, русские дети... мы делали, я помню, в школе в первой школе, из прищепки, вот так вот ее ослабляли эти крепления, переворачивали ее, самострелы – макароны, макаронинками стреляли. Поскольку наша первая школа, ее сейчас… Ну сейчас он называется детдом, у нас в конце [19]80-х – в начале [19]90-х там были достаточно… Я не скажу, что они криминальные, но они были полностью отмороженные интернатовцы, и мы их там называли дурдомцы. И нас всегда… Школа номер пять, интернат, она называлась. И нас всегда учительница пугала – вы сейчас смотрите на школу-интернат из окон своей школы номер один. Вот если вы будете плохо учиться, вы будете смотреть на свою родную школу из окон этого дурдома. Вот. Мы всегда с ними очень сильно воевали, поскольку они там отмороженные были, они там…

[А что это, для кого интернат?]

Ну там дети, дети полностью либо таких вот синяков были, либо полностью каких-то крими… Тех, кто сели, дети криминалитета, которые полностью были забиты и забыты. Вот. Били…

[А какой… А ты вспомнишь адрес?]

А он находится как раз, где диспетчерская. Вот трапезная, вот она дальше там стояла, диспетчерская, ну, буквально там вот она прям примыкает к ней. А прям вот наискосок через дорогу, это буквально десять метров. Вот это. Он до сих пор существует, этот интернат. Только я не знаю, в каком статусе – его сейчас монашки отобрали. А вообще в [19]90-е годы вот начался… напротив пятнадцатого дома стоял прекрасный детский садик. Он для нас был целым приключением – там трубопровод был, теплотрасса, и вот ребенком там полазишь по этой теплотрассе, и вылазишь около этого детского сада – сторож там шуганет, на дуб залезешь – пошел ты, старый козел, желудями в него зарядишь. И вот они отобрали, это в [19]90-е было. Потом где-то в [19]98 году у меня подружка там была, я помню, я ее проводил, я там чуть не поседел. Угол здания, идет монашка с одного угла и я с другого. И она за угол – «Ааа!» Вечером занырнули – я заорал и она заорала. Черное одеяние, белые кроссовки. После армии эти попы уже прихватили промстройкомбинат, третье училище. Третье училище было в [19]96 году приватизировано, где сейчас духовное училище находится. И как раз вот это было время такое, когда действительно вот эти нулевые годы… с ностальгией вспоминаю… Сидишь там, пиво пьешь около дома, тихонечко: «Ребята, потише!» «Да-да-да, всё-всё-всё, теть Маш, тихо». Сидим перед домом, а там вечером голоса раздаются на всю эту… Там же как коробки, опять [… – нрзб.: 01:13:20 – 01:13:21] сидим, в карты играем. А я большой любитель в дурака был – я до сих пор считаю, что… Кстати, Карпов, чемпион мира, большой любитель в дурака. В дурака игра на двоих – это очень умная, на троих – хитрая. И мы до сих пор, выпадает свободная минута с коллегами, когда собираемся на дни рождения, всегда собираемся и играем в дурака. Вот я помню, когда сел к нам этот очередной поп: вы вот играете в карты, вы вот такие богохульники, вот, потому что… Я говорю: «Ну началось». Вот, черви – это сердце Христа, крести – это крест, на котором был Христос распят, пики – это пика Лонгина, которой он пронзил… Я говорю: «Чего тебе надо, ты чего достал?» «Ударь меня, ударь, вот только попробуй!» Я говорю: «Бить тебя никто не будет, чего тебе надо?» – говорю. «Налейте стаканчик». Ну вот сразу так и надо было начинать [… – нрзб.: 01:14:06 – 01:14:07]. Я с ними сотрудничаю. Я как атеист – я… Но мне нравится очень церковная архитектура, и я два года к ним назад пришел, я говорю… Нет, побольше – года четыре назад. Я готов вам сделать, говорю, фоторепортаж, мне только нужен карт-бланш – дайте мне какую-нибудь монашку. А они говорят: «Пожалуйста.» А она там какая-то там забитая, затюканная. И вот я специально делал вот с нее такие черно-белые, мне хотелось снимки сделать с зерном, такие а-ля пленочные я делал. Вот. И они, в прошлом году у них там была семинария, духовный там сбор, в здании семинарии. Нет, там, по-моему, как-то он по-другому называется. В общем, там Гремячево, Кулебаки, Выкса, Навашино – у нас же здесь как вот центр находится. Вот они приезжали, эти вот священнослужители, отчет я им делал. Для меня это как бы нормально. Но когда, заходя в это здание, они меня там просили снять… А у меня тогда был другой крест. Я – резко в штыки. Я приехал – да, я там вроде, ну, почтил их уважением, я снял косуху, снял бандану, то есть для меня это было нормально. Но когда вот они крест… А я показываю там, как получилось, что они там фактурные очень такие, и один там наклоняется, я ему показываю. Я гляжу – а он на фотографию не смотрит: «Крест сними!» Я говорю: «Какой крест?» Говорю: «Я его сроду не ношу». Он говорит: «Нет, в ухе». Я говорю… Ну, он у меня, конечно, снимался легко. Я говорю: «Только с ухом отодрать, говорю – он у меня запаянный». «А, ну ладно, братан, претензий нет». Я не отрицаю, что… Я сразу говорил Варнаве: я в Бога не верю. Хотя мы жили вот в Монастыре. В [19]90-х годах, они когда захватывали вот эту площадь, они очень агрессивно себя вели. После армии мы начали уже действовать с ребятами. Получилось как. Они вот это третье училище перегородили, поставили забор. То есть я иду по привычному маршруту на автобус – бамс, забор ни с того ни с сего железный. Вечером раз – пивка с ребятами тяпнули, привезли автоген, вечером прикатили, срезали. Дверь специально никуда не сдавали – просто отбрасывали демонстративно. Неделю мы вот так вот: они приваривают, днем приваривают – мы вечером свариваем, приваривают – свариваем.

[То есть вы вырезали дверь в заборе?]

Нет, с петель срезали. Они ее прям поставили вот так вот. Вот. И мы там, в свою очередь… вот они перестали – они просто оставили ворота открытыми. Очень агрессивно себя ведут. И Варнава это не скрывает, что мы хотим восстановить. У моего друга, вот напротив… Вот до трапезной, там так вот наискосок стоит дом. Дом очень старый – по-моему, XIX века. Он разделен вот так вот напополам. То есть на него смотришь – он как бы пятистенный. На самом деле там вот так вот, не… не сходу вот так вот, а со двора немножко две квартиры и вот так со двора две квартиры. И у них так интересно расположены огородные участки, то есть вот если они как разделены вот так вот напополам, две квартиры, четыре участка – вот так вот одной квартиры и вот так вот, крест-накрест. И там до сих пор проходит, кстати, вот небольшой кусок стены, которая была в XIX веке, вот эта красная кирпичная стена, вот которой был раньше огорожен монастырь. Я еще тогда удивился говорю: это что такое? А это вот та самая стена. Вот. Потом… Кстати, мы вот в монастыре очень много там посвятили футболу – это всегда было, традиционно. Я любитель в футбол погонять. Старшие зарядят там…

[А где играли? Просто на улице или…]

За первой школой и на нашем берегу, вот около дома, да, то есть площадка вот эта есть – ну там вот размером, может, я не знаю, метров квадратных, может, метров восемьдесят. Там у нас ни одной шишки не было, ни одного игличника – мы там всё подчистую, там в этих впадениях около корней, коряг этих… Ворота – это, естественно, деревья, а так как деревья не могут расти строго, у нас одни ворота были больше, другие – меньше, поэтому… А я еще такой любитель статистики был – я записывал. Например, Олег, Саша, – «М», маленькие ворота. Ну было лет двенадцать, интересно же было. Например, Петя, Вася, Дима – на большие. Кто на больших, там обычно играли трое, там больше народа. И вот мы там гоняли. Мячик разорвется резиновый – возьмем на соседней улице, я там мячик присмотрел. Вроде денег нету – давай вечером сопрем. Быстренько через забор, мячик – за пазуху. Мячи – это было… Никогда не оставляли, в заборах мячи – это мы таскали вот, да. Вот. Зашивали. И в баскетбол потом, помню, играли. Это было действительно беззаботное время. Но, опять-таки, я вот сейчас вспоминаю, когда уже, проводя параллели с узкоколейкой, ведь узкоколейка, вот я вчера говорил, это была линия жизни.

Узкоколейка. Экзамены в техникум. Работа помощником. Важные качества в «мужицкой» среде. Думпкары. Стихи. Дефицит в провинции. Мешочники. В Москву за «своей» колбасой. Мясокомбинат. Фарш, котлеты и прослушка. Мотоцикл за шиповник (01:18:19 – 01:27:10)

В [19]90-е годы я впервые попал в Пусто\шку – это малая родина моего отца по… и деда по отцовской линии. И тогда я впервые столкнулся – я понял, что-то не так. Как я понял это. Мы привезли тете Вале, отцовской тетке, картошку в деревню. Мы привезли ей из города. Я думаю: как это так? Мне тогда было лет пятнадцать. А там на узкоколейке тогда пьянство повсеместно тоже процветало, и в [19]70-е, и в [19]80-е – там без стакана работу не начинали. Отец: «Иди, я там знаю машиниста одного – сейчас он тебя прокатит». А я только поступил на помощника. Ну что я тогда, я провалил тогда экзамены в техникум, меня тогда завалили безбожно. Я не говорю, я не пытаюсь оправдаться, просто конкурс был пять человек на место. Ну когда вместо положенных двух часов мне дается двадцать минут, и она поднимает, говорит: «Ты решил два с половиной задания». 20 минут прошло! «Я тебя ждать не буду, я всех вот так сейчас поднимаю! Всё, иди, свободен». Ну мне было обидно до слез – за двадцать минут я решил половину задач. И я так пришел, я говорю: куда угодно. Мать так говорит: ну вот пойдешь на помощника. Ну что я тогда знал о помощниках! Это то, что сейчас о летчиках – где-то летают, где-то ездят, где-то катаются, что-то там. Вот. Поступил – и не жалею ни секунды. Очень удобный график, да, там и коллеги… там именно как раз вот, понимаешь, в среде мужиков, вот именно в этих глубинках, вот именно эта мужицкость, если так можно, да, вот назвать, она идет в том плане – вот именно твои человеческие качества выступают на первую роль. По барабану…

[А какие качества важны?]

Ну, первое – это добродушие, да, это честность, трудолюбие, хотя очень много таких хлюстов есть, которые пофилонят – ой, я там это, я забыл… Ты поставь башмак – ой, я забыл, обычно кричишь. Есть такие хлюсты. Хитрожопых не любят – с ними могут там сквозь зубы пообщаться, но, если у него там случится какое-то, например, или он там попросит, например, гараж ему что-то сделать – мало, там они своей кучкой, эти хитрожопые – пожалуйста, я с такими людьми мало общаюсь. Я достаточно любитель поговорить, рассказать историю. Могу, если мне время надо, например, ехать, и я понимаю, что мне придется думпкары кантовать… Думпкары – это такие вагоны, как самосвал, только самосвал вот так поднимается, а думпкары – вот так на бок валит. Шлак возим с литейно-прокатного комплекса на место кантовки. И я гляжу – время три, а нам бы надо часика в четыре уехать. И я вот абсолютно недавно, я зашел туда, к, значит, приемосдатчице, я говорю: «Готовы документы?» Она: «Готовы». Я говорю: «Катька, слушай, нам надо, – говорю, – Марин, – говорю… Нет, погоди, Наташка, Наташка, Наташка, – говорю, нам надо часик у тебя проторчать, – говорю». «Ну посиди полчасика, – говорит, – пофилонь. Только мне надо, – говорит, – истории какие-то рассказать, а то я сейчас засну». «Ну я тебе, – говорю, – расскажу – ты не заснешь. Вот кто тебе, – говорю, – на работе почитает Ахматову?» «А ты знаешь?» Я говорю: «Знаю». Вот я начинаю: «Мне не нужны эпические рати и прелесть элегических затей…» Она сидит, сидит: «А дальше?» Я говорю: «Давай я тебе Блока почитаю». И я так дальше, Полозкову и так далее, и тому подобное. Я ей полчаса читал стихи. Я говорю: у нас молодежь сейчас, конечно, это не учит. Вот вообще, кстати, вот мы с другом…

Да, вот я хотел еще как раз коснуться темы дефицита. Дефицит, конечно, в провинции… Ведь смотри, тут, прежде чем про дефицит рассказывать, вот ты как москвичка, ну ты, наверное, тоже мало знаешь… Дело в том, что в советские времена и послевоенное время – это уже невидимая такая демаркационная линия была проведена. Москва, крупные города-миллионники и прибалтийские и кавказские республики, они были поделены на особые зоны. Вот Москва и Прибалтика входили в первую зону, то есть там изобилие было продуктов. А Выкса входила где-то в третью – в четвертую зону. Что это означало? То есть нам – по остаточному принципу, мы должны были снабжать основные вот эти первые группы. С нашей, с нашего мясокомбината наша колбаса уходила в Москву. Моя мать ездила, говорит, привозила туда… Я помню, она привезла обезьянку – я эту обезьянку ночью своротил – о, колбаса там. А ведь везли в мешках – их называли мешочниками, мешочниками, потому что сегодня я поехал – завтра ты поехала, я тебе сегодня привез – завтра ты мне привезешь. Вот так вот на всю родню…

[А как часто ездили?]

Ну, смотри, каждую неделю… Это было… Знаменитая эта поговорка: «длинная, зеленая, колбасой пахнет» – это электричка до Москвы. Ездили где-то, ну, скажем, вот отдел – это смотря в зависимости от отдела или от количества родственников. Если отдел шесть человек, то договаривались обычно – раз в неделю кто-то съездит с отдела. То есть так решали вопрос. Мой коллега рассказывал, машинист который… А ведь у помощника срок средний работы пять, семь-десять, ну 12 лет, а мы с ним работаем семнадцать лет из-за того, что я отказался переходить. Вот. Он рассказывал – у него мать, она очень такой спокойный человек. Она один раз поехала в Москву и там с одной москвичкой схлестнулась. Ну не в рукопашную, разумеется, а словесно. Она увидела у ней мешок – ой, приехали, нос сморщила. Она на нее: ты, падла, такая-сякая, вот, посмотри мой паспорт – Выкса, а теперь посмотри на эту колбасу, говорит. Вы нашу колбасу жрете! Конечно, ей обида была – это ездить за собственной колбасой. Абсолютно я хочу, готовлю сейчас материал в декабре, мясокомбинат – это был дефицит…

[А он существует до сих пор?]

Ну конечно.

[Хорошая колбаса?]

Я не знаю, хорошая или нет. Мясокомбинат, он что-то там по остаточному принципу – может быть, даже сейчас там на загнивающей этой… Но тогда в [19]80-е годы, [19]70-е – это было крутяк. Если ты работаешь, ты был царь и бог. Мне водитель нашей редакции рассказывал удивительную, потрясающую историю. В конце [19]80-х… Нет, маленько пораньше где-то – в [19]85-[19]86 году, в середине, к нему обратились – подзаработать: хочешь подзаработать? А чего, говорит, надо делать. Ну у тебя же машина. Ну что, отвезти, что ли, кого? Нет, надо, короче, покараулить около забора мясокомбината. А зачем, чего? Там, короче, вынесем пять килограммов фарша и шесть килограмм котлет. О, ты чего, крутяк. С тебя… тебе, короче, килограмм фарша и килограмм котлет. Всё, базара нет. И вот мы стоим там. И, короче, только выезжаем, говорит, на моей машине – уазик, сзади буханка, говорит, ментовские. Пересаживают, говорит, всё, документы. Один говорит, в мою машину – повезли нас туда. Это уже серьезно было – расхищение соцсобственности, ОБХСС [прим. – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности] там не шутил. И я, говорит, только вижу – пакеты с этим, говорит, с фаршем, говорит, мой там напарник, говорит, улучил момент, когда менты не видят, и выкидывает улики их машины. Ну привозим, говорит, туда в ментовку нас. Он говорит: ну чего, рассказывайте. Он говорит: «Ну а чего рассказывать?» Он говорит: «Ну что ты нам тут плетешь горбатого – мы, – говорит, – всё знаем! Ну приехал фарш, этого ждал? А про какую Марину говорили?» «Про какую Марину?» «Ну вы стояли около Марины, трепались, что, дескать, Марины телефончик есть, третий размер груди, хорошая такая, сисястая баба незамужняя…» …там всё это… У них, оказывается, около забора была прослушка. И вот даже до чего доходило. То есть настолько государство не доверяло нашему народу. Коллеги мои ходили в [19]80-е годы калымить на мясокомбинат. Целый день будешь пахать, а там крюки такие… У меня коллега один рассказывал, там крюки… а он такой еще субтильненький, и он говорит: я эти крюки вот так вот переставлял, и надо было туши, говорит, тормозить, а там такой вот уклон – тормозить, говорит, переключить. Меня с этими тушами, говорит, унесло, завалило, говорит, к чертям собачьим. Я, говорит, к концу дня – вот руки вот так. Директор мясокомбината дал мне две палки копченой и сырокопченой колбасы: «Я тебя не видел, через проходную не выходи, как ты отсюда выйдешь – твои проблемы». Это директор сам мясокомбината.

[А как можно было выйти?]

Через забор, конечно же. Через забор – или поверх перелезть, или через дыру. Естественно, блат, он просто был и наверху. И естественно, если кому-то было нужно, народ видел, что им можно было сверху – почему нельзя нам? И вот это вот такое… Вот самое интересное, наверное. Я тоже, кстати, поразился. С начала [19]70-х годов Владимир Иванович Суханов, мой бывший коллега, сейчас на пенсии, рассказывал такой случай. Тогда же, понимаешь, там всё было – в очереди стояли. Очереди на квартиру, в очереди на машину, в очереди на мотоцикл. Подошла его очередь на мотоцикл. Подошла очередь на мотоцикл – ему надо было его выкупить за свои же деньги, не просто его получаешь по талонам – ты получаешь… Вот. И он говорит: приходит на базу, там дают талон, говорят: молодой человек, вы его получите, но вам надо сначала принести справку о том, что вы собрали... сдали, говорит, государству пятьдесят килограммов шиповника. Ты представляешь, что такое пятьдесят килограммов шиповника – вот этих вот плодов, которые… которые высыхают – они весят пять грамм. Это сколько там надо собрать этих тысяч плодов! Мы, говорит, семьей собирали, собирали, короче, собрали килограмм шесть за всё, за весь сезон. Я так прикинул – еще лет восемь мне этот мотоцикл не светит. В итоге я потом додумался – ну, русская смекалка: я повесил объявление на двери дома – покупаю шиповник. За полгода у меня мотоцикл был. То есть он получил… Сдал шиповник, получил справку, со справкой пошел на склад, там выкупил мотоцикл – всё, катается. Вот такое вот было. Это да, это действительно…

[Потом этот шиповник продавали в магазине?]

Разумеется. А и сейчас продают вот эти вот сборы. Это тогда было.

[Да, это я знаю, просто думала, что…]

Блины на завтрак. Что ели в деревне. Тараканы. Статья. Клопы. Перемещения тараканов. Дом в низине. Отношение к девочкам (01:27:11 – 01:36:14)

Понимаешь, вот когда мы разговариваем про деревни, ведь мало того, что вот известно. Вот я сейчас, секундочку, я вам сейчас прочитаю, да. Это то, что вот эти вот традиции… [Уходит в комнату.] В общем, я сейчас про Эру пишу…

Чего? Чего как стемнело? А, они [часы] это, встали. Думаю, чего-то у меня время… остановилось. Счастливые часов не замечают. Блин, видите, как я, это… Пролечился неэффективно. Я тут… издержки донорства.

Вот. Вот он, значит, рассказывал, как в дере\внях… Вот я, кстати, сегодня видел родственницу, тетю Веру. Я говорю: «Теть Вер…» Она: «Сейчас что пишешь?» Я говорю: вот так и так. Она: «Да-да-да-да». Вот я ей рассказываю, как вот это кушали. Это вот нынешние городские, они… я говорю – они все выходцы из деревень. Там не родители, так дедушка или бабушка, там все приехали, владимирские… А в дере\внях даже до [19]50-х, [19]60-х и вплоть до [19]70-х годов наших сохранялась такая традиция. Во-первых, по утрам всегда блины. Блины – это завтрак. Это такой, ну, такая стопка добротная…

[Их готовили с вечера или готовили в тот же день?]

Не-не-не, свежие, абсолютно свежие. Свежие блины, свежие. Опять-таки, либо блины, либо нормальный завтрак. Вот смотри. В конце [19]50-х – в начале [19]60-х годов, Верхняя Велетьма. Значит, такой был завтрак: двухведерный чугун – соленья, соленая капуста, квашеная капуста, там, значит, соленые огурцы и соленые грибы. Помидоров тогда в [19]50-х не было – они у нас появились позже, и они плохо созревали. В некоторых были, после войны даже, старики говорят: вот у нас в [19]49 году были, но в других они очень поздно созревали, и они быстро чернели. Дозревали обычно – зелеными их срывали – на подоконнике, либо на печке в валенке… В валенке – во как было. Двухведерный чугун, вот эти соленья, всё покушали, картошка остается, бабушка, значит, ее берет, заливает молоком, ставит томиться на обед. В обед… это где-то в полвторого, в час. Томленые с говядиной, свининкой… это нормальная, я имею в виду, семья, это [19]50-е-[19]60-е, если [19]30-е, там в помине этого не было. [19]50-е-[19]60-е – дед, значит: «Марья – на стол!» Марья тащит двухведерный опять этот чугун с этим, с супом, ставит огромные, большие чашки, наливает суп. Дальше – никто не прикасался к мясу, пока дед не постучит. То есть все хлебали жижицу. То есть рассаживается семья, десять-двенадцать человек, там дядьки, тетьки, то-се. Рассаживаются, начинают хлебать – жижица, капустка, картошечка. Мясо не дай бог кто-то тронет! Дед сразу ложкой в лоб зарядит. После этого, говорит, добираем, ложки, говорит, кладем, дед постучит три раза по чашке – всё, начинаем есть.

В некоторых дере\внях, кстати, говорит, если говорит, даже, привешивали окно специально, чтобы… да, вот такая вот была традиция. Потом полчетвертого, в четыре, в пятом часу «кишки мыли», как это называлось в деревне – пили чай. Чай, естественно, вот это редкость была превеликая, если какой-то там индийский, вот со слоником, или грузинский. Было, как правило, это чай из листьев мородины… смородины-малины, варенье, мед. Вот, да.  И пили не из… из блюдечка, только из блюдечка. Сразу и остужали, и всё. И наконец, вечером – это каши. Да, в обед я еще забыл – на десерт, на десерт чашка моченых яблок или компот. Компот хлебали ложками с белым хлебом. Представляешь? Это вот эти… Для тебя это, может быть, смешно, ну для меня отчасти тоже. Но опять-таки, вот видишь, вот эти традиции. Познавая вот эти традиции, вот я вчера говорил, я… Там приезжаешь – там по барабану, какой у тебя айфон, там по барабану, на чём ты приехал – на «крузаке» или на велосипеде. Там главное – смотрят на тебя, на душу твою. Причем, ты знаешь, я вот… Мне сегодня подружка одна позвонила. Вот, придут двое молодых людей – буду рассказывать им. Она сразу: а что это, подозрительно, а почему они к тебе, а они там это, а они по голове тебе не шандарахнут – сейчас очень много… Перестань ты, говорю, ёпрст! Я просто ловил себя на мысли, что я не то что там подозрительный, просто то, что наши старики по-прежнему сохраняют такой запал, вот именно, как тебе объяснить, вот доверия, да, добродушия. Ведь это было действительно… Вот у них, возможно, какой-то отчасти ребячье такое сердце – они могут посмеяться, похихикать, рассказать какие-то истории. Ведь дом морозить… Ведь я помню сам – мы в [19]90-е годы мучились от этих тараканов. Там и черные, и русаки, и вот такие черные были, русаки ползали. У нас вся Выкса страдала. Открываешь шкаф на практике…

[Да? А почему много тараканов?]

Я написал в свое время статью, она вошла, кстати, в десятку лучших по… рекомендуемых журналистским сообществом. Это в декабре [20]14 года. Десятка лучших в России – это не хухры-мухры. В общем, тогда говорили, одна из версий была в начале нулевых, они тут все массово пропали, якобы что радиация была. Вот. От этих вот вещей, от мобильников. Это чушь несусветная. Объясняю, почему. Микроволновки – да, они действительно и мобильники вырабатывают некоторую энергию, некоторое, допустим, излучение, но дело в том, что тараканы способны выдерживать в пятнадцать-двадцать раз больше излучения, чем мы, люди.

[Да-да-да.]

То есть они спокойно могли выживать в Ченобыльской АЭС и так далее и тому подобное. Мы, если бы тараканы вымерли, мы бы в первую очередь погибли. Нет, просто на самом деле там пошли очень сильные химикаты. Вспомни советскую сантехнику: всегда где-то что-то подтекало и так далее и тому подобное. А для тараканов вода живительна, это первоисточник. Он может быть без пищи – месяц жить, тридцать пять суток, легко. Без воды – максимум пять-семь дней. Оторви таракану голову – он умрет. Он умрет не из-за того, что ему жрать нечего, а из-за того, что ему пить нет. Он может без головы тоже прожить несколько дней. Кровь у таракана голубая, сердце у него в форме трубы. То есть это всё, вот эти вот факты, вот это вот всё, я общался с биологами, вот это всё. Вот. Вымораживали – закрывали всю картошку в деревне и в городах, у нас в Монастыре, я помню, открывали все окна настежь. Ну, там, конечно, ночью смотрели – никто не залез? И вымораживали, уходили. Но факт в том, что таракан примитивное существо: у него на попке вот эти цевки есть, это говорит о его примитивности. Он восстанавливался: его занеси в тепло – он опять восстановится, убежит. Это такое неубиваемое насекомое. С тараканами была жуть. Клопы, я помню, в [19]90-х в Пустошку приехали – клопы кусали. В любой, в любых дере\внях были клопы и вот эти.

[А в городе тоже?]

Да, разумеется. Ну понимаешь, даже у самой чистой хозяйки в многоквартирном доме… У меня, вот я – чистюля, я такой вот любитель, чтобы… У меня одна вот пылинка… Для меня была целая паника – я увидел таракана у меня! Соседи травили, ко мне прибежал. А тараканы такие скотины, они могут ходить в гости друг к другу. Вот у нас вот здесь вот два деревянных дома разрушили – тараканы стали мигрировать. Прям идешь, они прям по дороге, прям бегут, два-три штуки. Ну понятно, думаю – у нас там окажутся. Вот. Они сейчас опять стали появляться, потому что к химикатам у них опять, они опять привыкли. Они приучились, привыкли. Вот. То есть это всё было – с тараканами и так далее и тому подобное. Но вот сейчас, конечно, плюс большой – то, что делают тротуары. Потому что когда мы там раньше, там едешь – «ооо» на всех этих колдобинах.

В Монастыре… Монастырь, сам по себе район находится в низине. Вот у нас, ты понимаешь, у нас по весне дом стоял самый нижний – вот эта вся талая вода с микрорайона Гоголя шла к нам, к дому. У нас поросята по весне плавали по брюхо в воде. То есть они стояли прям вот – у них по брюхо было водищи. Сделали нам тут улицы откоп, так вот до сих пор не могут улицу эту заасфальтировать. А вообще это, конечно, было раздолье. У нас был рядом лес, мы там бегали в войнушку, с девчонками… Ну девчонок, конечно, за косички подергать – это само собой. Но к девкам у нас, у ребят, начиная лет с десяти, это было отношение… Ну как тебе сказать – ну не западло, но нежелательно было. У нас там был Сережа Корнеев один, у него… Он вечно лет с двенадцати до шестнадцати ходил с подружками. О, вот он был, он для нас изгоем был: ну что это – бабник какой-то! Какой-то ненормальный – с девками дружишь. Ты что, с ребятами, что ли, не можешь посидеть? Сейчас, кстати, в нынешние времена это уже немножко по-другому, да, рассматривается – что это ты с парнями дружишь. Вот. А тогда это было… ты что, ну если ты с пацанами сидишь, ты всё, крутой чувак. А идешь, например, с подружкой, вот лет шестнадцать-семнадцать, ребята там сидят, курят, а ты с подружкой идешь. Я говорю: сейчас я подойду, поздороваюсь, всё. Раз, подойдёшь – ты что, давай пивка попьем сейчас. Да ладно, хорош – ты что, на бабу нас променял, что ли? Ты что, давай! Сейчас, Дим, сейчас, подожди, сейчас, десять минут. Раз, махнешь, и вот она идет, начинает тебе мозг выносить. Да, это было, понимаешь, вот эта вот субкультура вот эта молодежная. Но особенно я вот…

Друг Глеб. Музыка. Golden навоз. Наутилус. Metallica. Скотовоз. Кассетный магазин. Видеосалон в Родине. Терминатор. Колибри. Паровозик. Чертово колесо (01:36:15 – 01:44:56)

Я большой любитель музыки. Мы с другом – я заканчивал училище с красным дипломом, он – техникум с красным дипломом, потом и Лобача закончил красным и закончил. Сейчас ныне кандидат экономических наук, он старше меня всего на десять месяцев, мы с ним дружим почти тридцать лет, Глеб. Мы с ним вот этот молодежный юношеский максимализм – хотели как-то вот, ну вынести что-то, какое-то творчество. Тогда еще я еще фотографией, разумеется, не занимался. И мы решили, ничего умнее не придумали… в общем, ему тогда подарили магнитофон, на четырнадцать лет. А он записывал. Именно не откуда-то, а вот именно внешний источник, как диктофон. Ну, самые, не знаю, примитивно, мы брали инструменты… Это я, например, писал какой-нибудь дурацкий текст, например: «Никогда не теряй спесь, потеряешь спесь – получишь в морду дерьма смесь». Он купил гитару, только учился, я говорю: давай играй, играй. И он там: [изображает]. Вот это вот, вот эту ахинею мы выражали свой протест вот этот панковский. Потом уже, где-то лет в семнадцать-восемнадцать, когда я позволил себе произнести пару матерных словечек в присутствии родителей… Мы уже стали, вот эти тексты, уже более агрессивные, там уже даже какие-то… Ну я не скажу, что они политические, но какой-то именно… Что нас тогда интересовало – то, что наркота, кто-то гибнет, пытались как-то вынести всё это. Причем запись… А, но в то же время мы ленились выучить хотя бы несколько аккордов, были такими бездарями…

[Не выступали нигде?]

Нет, мы у местных там тренькали на гитарах. Причем там все знали, например, нашу группу, но никто не знал ни одной песни. А тогда была мода – знаешь, «Балаган Limited», то есть половина по-русски, половина – по-английски. «Иванушки International». Я в итоге назвал «Golden навоз» – я не знал, как по-английски навоз. А, пусть будет «Золотой навоз», короче. «Golden навоз». И вот мы так вот дурачились. А потом вот уже вырезали кусочки с магнитофона, подгадывали, вплоть до секунды, чтобы, например, вступление. У Цоя, например, если есть… Или у него в конце «Кончится лето», у него там, там долгий же проигрыш идет. Вот мы это брали – ага, раза два-три копировали на кассетах, и у нас вроде один магнитофон играет воспроизведение, а на второй запись идет. То есть, получается, вроде как под музыку поешь. Ну такое вот караоке мы сами себе придумали – всё было полностью с нуля.

[А на рок-фестивали ходили?]

Ну, у нас вот в конце [19]90-х, в нулевых… Я не любитель был вот этих тусовок. Понимаешь, я мог, например, на день города сходить, вот, ну, после армии – ходил три-четыре года, пока язва не шандарахнула. Дело не в том, что я не могу трезвый поплясать – нет, я… Это абсолютно для меня роли не играет, трезвый, пьяный – это нет.  Просто мне в какой-то момент… Я был как бы не то что всеядным, да… Я тогда увлекался Наутилусом до армии, лет в пятнадцать-шестнадцать, мы с другом ехали в училище, он на класс меньше меня, и мы всю дорогу в автобусе спорили на заднем сиденье вот этого… этого скотовоза, стоя… сидя, значит, на сиденье или стоя, что лучше. Тогда Metallica, это было, но я еще не слышал все эти пресловутые…

[А скотовоз – это что такое?]

А?

[Скотовоз – это узкоколейка?]

А это ЛИАЗ, автобус.

[А, автобус.]

В простонародье – скотовоз. Вот. И мы там стоим… А там же на задней площадке по нашим колдобинам там едешь – бум, как тряханет. А он: «Metallica лучше!» «Пошел со своей Metallic`ой, Наутилус – там эти тексты я понимаю, ты что хоть понимаешь? А там, когда вот он мне дал «Master of Puppets» [прим. – альбом группы Metallica], тем более, когда мы названий группы даже не знали… А там же сама композиция – восемь с половиной минут, она же там расходится, делится как бы на три части. Там, значит, агрессивная, медляк и опять потом агрессивная. И вот мы думали, что это три разных песни. То есть это вот, вот это вот. А потом медляк – это специально кто-то нам на кассету записал, а потом вот опять это. А самое что интересное – в микрорайоне… в магазине Юбилейный, который находится неподалеку от меня вот так вот наискосок, тогда в [19]90-е годы, [19]92-[19]93 годы, открылся кассетный магазин. Ууу, это было крутяк. Там были вот такие вот витрины, покрытые органикой – толстым стеклом, наверное, с десяткой… и это где-то там штуки три-четыре. То есть там правый отдел, по-моему, была попса, левый – это был гранж и рок, а левый… Центр. А левый – по-моему, что-то там, может, какие-то пластинки, что ли, там были, какие-то компакты первые там начинались, я не помню. Но…

[А кто его держал?]

Это был… Это были наши местные. Кстати, в Детском мире до сих пор существует отдел – я забыл, как его фамилия… Вот он в [19]90-е, они открыли, то есть первые коммерсанты. Понятное дело, что сейчас таких отделов уже нет – все эти видеопроигрыватели… Я помню, в двенадцать-тринадцать лет я посмотрел первую часть Терминатора, которая в [19]83 вышла – это видеосалон. То есть на видаке, там первые вот эти деньги прокручивали. Заходишь в такую комнатку небольшую, сидишь. Мне было двенадцать лет, и я шел, мне казалось, что я такой же крутой, как этот сам Терминатор.

 [А где находился видеосалон?]

В Родине, которую ты сейчас вот, наверное, проезжала – закрыто было. На первом этаже. Там были в [19]80-е – [19]90-е, вплоть до [19]90х годов там были автоматы. Даже, даже, я тебе скажу, это до середины нулевых. Я помню, потому что у меня там подружка выходила из туалета, заходила в туалет, там какая-то девочка шла, я говорю: ну-ка, проверь, говорю, она не покуривает там в туалете? Это была середина нулевых. А рядом был Каламбур – это Колибри, так в простонародье у нас Каламбур назывался, это Балтика. 

[А Колибри – это что такое?]

Ну, Колибри – это ну барчик такой небольшой. Там внизу гостиница…

[Там, где Родина?]

Гостиница Россия.

[А, Россия.]

Да, они там в России, гостинице. Мы один раз оборзели до того, что пьяные заказали машину, такси, чтобы проехать пятьдесят метров на такси. Приехали – всё, вылазим. Вот шиковали так. Вот. И в этом кинотеатре там были вот эти классические советские вот эти вот – значит, заяц бежит, там надо было стрельнуть за пять копеек за жетон, на машинках, это был крутяк. Вот. В Выксе… В Выксе в нулевые годы не было, даже в [19]90-е годы, по-моему, закрыли – не было, не работали вот эти машинки. Вот этот паровозик был у нас в низине, там погиб тогда мальчик – влез, там, видимо, под напряжением было, он тогда погиб. А там был паровозик – ездил так по этой… Не то что как у нас сейчас он по кругу ездит, там был такой здоровый маршрут всё-таки приличный. И у меня почему-то детское воспоминание, сохранил такой момент: мы прокатились там, у отца была знакомая контролерша, и он, видимо… Мы уже вылезли из этого – ну вроде еще, конечно, хочется. А папаша сел на последний вагон и нам ручкой машет, так смеется задорно. И мы сели, думаем: это как это так – он без билета? Он прокатился целый круг…

[В низине – это, получается…]

Вот где сейчас Арт-Овраг, где сейчас вот эти турники. Вот в парке.

[А, в парке.]

Вот где вот эти сейчас турники, вот эти вот воркауты, что ли, все вот эти вот – вот там находилось до начала, по-моему, нулевых. Вот эти вот… Сам паровозик, он загонялся в такой… из арматурин такой вот гаражик как прозрачный. Ну, естественно, все дети хотели туда, посидеть. А там, видимо, какое-то напряжение, что ли, было подключено. Ну, в общем, шандарахнуло – ему мало не показалось. Вот. И мы… Тогда в парке, конечно, таких аттракционов тогда не было. Ну, чертово колесо, для нас это было – это дико. Я не то что сказать высоты боялся, но я чувствовал себя непривычно, неудобно. Да, весь город… Сейчас я, конечно, с удовольствием прокатился бы на нем, может, какой-то вид бы поснимал. Но тогда это было крутяк…

[А было чертово колесо?]

Да, у нас было в парке чертово колесо.

[А когда его разобрали?]

По-моему, где-то в нулевых тоже. Я не могу даже сказать. Ну… Нет, по-моему, всё-таки…

[А где оно находилось? Там рядом с этим паровозиком?]

Оно находилось… вот если где аттракционы сейчас вот заходить. Так, сейчас тебе даже точно скажу, где… Так-так-так. Где машинки вот сейчас, между машинками. И там водный бассейн такой вот… дети в этом круге на каких-то мотоцикликах гоняют по кругу, вот оно там было. Ну оно по высоте у нас было выше, по-моему, чем вот муромское. Я вот в муромском ездил года три назад тогда с племянницей, с сыном – оно мне не очень такое большое. Но там, во-первых, кабина закрыта – как-то нет… А тут, понимаешь, сидишь вчетвером, а у меня еще некоторые коллеги начнут… ребята начнут вот так вот крутить и все вот так вот сиденья поворачивают. Там вцепишься, а считалось крутизной до этого сидеть спокойно. А как вот в верхней точке – и начинаешь. Потом, естественно, я уже маленько обвыкся, я потом начал уже борзеть. Крутанешься сам раз, а сам держишься тихонечко. Нет, вообще вот именно то, что… Выкса менялась как раз именно вот и в том плане, что…

«Сычи». Захар. Волки и медведи. Москва. Шум. Пробки. Зоомагазин. Унор. Каменный Шолох. Камни в самоваре. Дядя-резчик. Статьи. Борщевик (01:44:57 – 01:57:48)

Вот благодаря интернету и образованию у нас многие могли получить, то есть самообразование, то есть вот именно в том плане. Я вот считаю, что великое дело… Вот этот криминалитет… Вот я помню, в [19]90-е, когда учился в училище, прошел слух – «Сычи» разбились. «Сычи» – это там одни из смотрящих были. Вот они там были очень тогда крутые…

[Группировка какая-то?]

Это… «Сычи» – это, как бы тебе сказать, ну это типа местные криминалитеты.

[Почему…]

«Сыч», «сычи». Ну, они там разбились, я не помню, то ли по пьяни…

[Почему называлось «Сычи»?]

«Сыч». «Сыч». Ну «Сыч» – это сам… прозвище вот этого криминалитета.

[А.]

Он там… Брат, что ли, у него там был… Я даже их это… Хотя они там до сих пор, какие-то элементы остались. Ну понятно, что криминалитет, он давно уже легализовался – стали бизнесменами, вот тут всё. Но вот у меня один коллега, он говорит, он мне говорит… Я принес ему «Выксунский рабочий», свою статью, он что-то листает: «О, – говорит, – они тут в футбол гоняют». «Кто?» «А это, – говорит, – Захар». Я говорю: «А кто такой Захар?» Он говорит: «Ну он ваш, монастырский – ты его должен знать!» Я говорю: «Ну я тогда малолеткой был». «Ну ты что, – говорит, – он общак держал, вот этот Захар. Вот он до сих пор живой. Я, – говорит, – ему эту фотографию вырежу?» Я говорю: «Ну вырезай, пожалуйста, покажи ему, всё». То есть это да, действительно было. В Варнавском, у меня мать рассказывала, что вот вылавливали несколько «слоников» с нацистской символикой, вылавливали оружие. Ну то есть фронтовики приходили, чувствовали – облава идет, раз – ну куда, понятное дело, в пруд. А потом что, доставать, что ли, будешь? Я говорю: мать, где эти «слоники»? Она – вот это тут что-то, уже их давно там нету. Потом вот она говорила, я в [19]50-е годы, я заходила когда, выходила из улицы, говорит, это ветер, ни одного фонаря нет, волки там где-то, говорит, в сторону Ризадеи воют, говорит. Прям реально – это естественно, это район был нежилой…

[Когда это было?]

Это [19]50-е годы.

[[19]50-е?]

Конечно, окраина. Так я вот даже статью писал. Понимаешь, Круглово, [19]44 год. Казалось бы, развитая деревня, восемь километров до Сноведи. Большое развитое сельское хозяйство, сто пятьдесят гектаров засаженных земель, сорок восемь домов. В [19]44 году корова отбивается от стада, попадает под атаку волков, сама, правда, отбивается от волков, прибегает в поселок. Люди смотрят – а у ней там вместо вымени одна кожа под брюхом болтается. [19]50 год – медведь напал, значит, на корову на местную в том же Круглово. Пастух щелкает кнутом – медведю по барабану, берет когтями, рычит. Ну корову, конечно, здорово попортил, хотя и не убил. Вот. Буренки. Причем это бабульке одной принадлежало. Она жила одна, и у ней эта корова была одна, вот почему он запомнил, этот житель. Потом в, по-моему позднее, это, по-моему, в [19]55 году случился случай – тоже медведь напал, говорит, пришли, а тоже темнело, говорит, ёпрст, не видно. Давай, говорит, где он? Вон там, например. Ну давай, говорит, дуплетом бабахнем. Бабахнули – спустя пару месяцев пастух проходил мимо этого места и увидел полуразложившиеся останки медведя. Ну, потому что медведи тогда, говорит, в полутьме… мало того, что темнота, так еще и раненый зверь опасен вдвойне. Истории, которые рассказывают у нас в Выксе, вот я имею в виду вот эти вот бывшие жители деревень, ну в смысле деревенские, вот нынешние выксунцы и те, которые сейчас живут, они в чем-то очень похожи. Но у деревенских… Не сказать, что они более мягкими по-прежнему… У них… Они не покрылись вот этой вот корочкой. Наверное, это было бы правильнее сказать, корочкой вот этого городского налета. Потому что в городской спешке, в городской суете ты просто подстраиваешься под этот режим. Как бы ты ни хотел, ты всё равно вынужден двигаться в общем направлении, в общем этом потоке. И я стал замечать…

Я когда в [19]90-е, в нулевые я после армии ездил в Москву – у меня друг заключал там договора, от договора… Ой-ой-ой, сейчас скажу… От завода корпусов. С министерством военным. И он – поедешь со мной? Машина командировочная – Волга. Я говорю: конечно, поехали – что, на халяву целый день по Москве полазить, пойдешь, пивка попьешь. И вот я помню до сих пор, что именно вот в этот момент, вот когда мы вот ходили вот эти… Вот если сравнивать [19]90-е годы, да, вот приезжали, я говорю, я посмотрел вот Москву, вот я посмотрел нулевые, вот я посмотрел сейчас. У нас становится на улицах так же шумно, как там. Там ходишь – начинаешь по улице орать. И я заметил, что и здесь начинаешь орать. Вроде двухполоска, там нет таких, конечно, пробок. Хотя пробки, говорю, чего вот ты удивляешься – пробки. Ну не стоит, говорю, там сделали это круговое, хотя дороги, конечно, надо было расширять – там слишком здоровый круг у нас сделали вот сейчас в сторону Антоповки. Я говорю, главное, что… Не хочется тебе на день рождения идти к кому-то: «Ты где?» «У-у-у, я в пробке, у-у-у, я надолго там». Это в Москве покатит, у нас, конечно, такого не покатит. Ну подумаешь – пробочка, ну постоял десять-пятнадцать минут. Я такой вот сторонник – у меня ни прав на машину, я не езжу никуда. Я весь город… Я пешком хожу. Ну, если надо куда-то срочно, вызову такси или доеду на автобусе.

[Ну да.]

Хотя вот сейчас вот перенесли вот эти автобусные маршруты. У нас очень многие выксунцы ругаются, что… Это, говорят, администрация пьяными, что ли, она собирала? Ну это реально, говорит, это невозможно…

[Неудобные места?]

Крайне неудобно. Жилой район Жукаря, с Монастыря вот он заходит, обычно вот отсюда выезжали автобусы и отсюда, то есть они там через весь город переезжали там и… В итоге он теперь с Монастыря, он катается по всему городу, сюда заезжает мимоходом и выезжает. Это как так, там что, пьяными, что ли, говорят, составляли эти графики? Очень многие. Эти графики – они постоянно меняются каждую неделю. Печатают, печатают – сегодня так, завтра так. Люди не успевают, люди очень нервничают – нужно их сначала опросить было. Город спокойный, тихий. В этом плане очень трудно… Например, когда там было несколько лет назад – пьяная женщина, держащая зоомагазин, летела пьяная на машине, а муж, по-моему, зашел в магазин, что ли… Короче, влетела она в женщину с коляской – там ребенку, по-моему, голову оторвало, тоже женщину наглухо убило. Короче, от народного, от суда Линча ее там чудо спасло. И народ, насколько я знал, бойкотировал ее магазин, то есть специально ничего не покупал.

[А что это, а где он находится, этот магазин?]

Он находится вот здесь вот рядышком, зоомагазин около Старого универмага. Да. Вот здесь. Там, дескать, давайте будем бойкотировать. Ее, по-моему, посадили на несколько лет. По-моему, Жанна, что ли, ее зовут…. Короче, летела она пьяная, и она вот так ехала… опять улетела. Мой монастырский пацан, я ему в свое время делал… Я купил первый принтер. Это, наверное… Ну компьютер я в 2000 или в 2001 купил, то есть один из самых первых. Нам было тогда жутко интересно. Каюсь, я… Мы ради интереса, короче, попробовали, ко мне пришел пацан, а его лишили прав за наркотики. Вот. И он говорит: ты мне, говорит… А он дальнобойщиком работал на старинном МАЗе. Это МАЗ – там магнитолы даже не было. Он говорит… Давайте я еще чайку поставлю, да?

[Нет, на самом деле… Не, спасибо, я уже всё. И мне кажется, что нужно в ближайшее время закругляться, потому что уже прошло почти два часа.]

Ну смотрите, это мне как, это… я вам могу еще столько же рассказать…

[Нет, мне кажется, что, может быть, мы сделаем еще один какой-нибудь раунд…]

Так, я сейчас…

[Потому что для первого раза…]

Давайте я сейчас чай еще поставлю, мы по бокальчику с вами выпьем… Я тебе накидаю, Маш, материал. Если история вот Выксы… Понимаешь, то, что сейчас там в интернете написано, это одно. Я тебе скину книгу [19]54 года. Вот. Я тебе скину книгу [19]54 года, я тебе скину про… У нас дело в том, что узкоколейка как таковая… Я слишком мало про нее рассказал, но там, понимаешь, там целая трагедия. Например, около Унора… У нас какие названия, да? Унор – вот откуда название пошло? Якобы, говорят, поселение пошло у лисьих нор – Унор.

[Да?]

Да. Борковка – ну опять-таки, это, мне кажется, за уши притянуто: там на бору ковка там была. Ну и так далее и тому подобное. Но многие названия, они трансформировались. Каменный Шолох – это по названию озера. Почему? Там была… Там не то что галька – там прошлогодние листья, когда вода шуршала, шорох, шолох, шорох. Вот этот вот звук произносился.

[Давайте еще на полчасика, и потом тогда мы будем собираться, потом что… Нужно потом еще…]

Ну, как раз сейчас… Так. Я сейчас… Пойдемте в комнату пройдем, пока у нас тут сейчас… Маш, я тебе сейчас покажу… Флэшку…

[Да, если, может быть, какие-то фотографии… Вот флэшку я, к сожалению… просто  у меня нету…]

Денис, а ты взял?

[Взял.]

Денис взял. Так, сейчас…Тебя интересует конкретно история Выксы, правильно ведь?

[Да, но меня интересует история Выксы и история тебя. Вот.]

Меня история?

[Так можно ответить. Сейчас мы возьмем… А, диктофон ты взял.]

Так. Вот, значит…

[То есть если какие-то фотографии, может быть, районов, улиц, твои или…]

О, если ты хочешь историю меня, я выпустил два года назад, два года подряд я выпускал ко дню ребенка… Садись на стул, не стой. Ко дню ребенка я выпускал две статьи, посвященные своему детству, воспоминания, как мы соседскому мужику в самовар набили этих, камней… Ну, короче…

[А где, где это?]

Короче, в бочке… Бочка с берега у нас была – мы решили быть космонавтами с другом. Мы в эту бочку залазили и в этой бочке катились с ним там, короче. Ну, я надеюсь, что с юмором писал. Сейчас я тебе… Ой-ой-ой-ой. Я тебе сейчас… Так, вот дай бог памяти. Вот «Вернуть подушки»… Вот «Полеты во сне и наяву», пожалуйста – это… Это я в 6 лет. Это у меня дядька вырезал. Он у меня до сих пор вот, он по чеканке в свое время работал.

[А из чего это вырезано?]

Это дерево, покрытое лаком, и потом уже наживую. Он по чеканке… Ну чеканка в свое время, медь когда стала дороже, понятное дело, он перестал ей заниматься. Сейчас гардины вырезает. Вот. Потом – это вот… А перед этим… Кстати… А вот «Митькино детство». Это вот первая часть.

[А кто это?]

Это я!

[А, да?]

Меня там что-то не покатали на качелях – я стоял, как Иван Грозный!

[Не узнала.]

«Ну-ка улыбнись!» Вот так вот, вот так я попытался улыбнуться. [Смеется.] Вот, вот две статьи я могу легко сбросить, «Митькино детство».  Потом вот это вот я делал с… «Когда мы были на войне» с… Вот посмотри, сколько материала у меня накопилось с дере\внями, ты посмотри, сколько.

[Это фотографии?]

Это не фотографии – это…

[Это статьи.]

Это статьи. Вот смотри, я тебе сейчас покажу.

[А можно посмотреть какие-нибудь фотографии?]

Ой, у меня вот личных практически не осталось…

[Ну вот по деревням, может быть.]

Ой, ради бога, я тебе сейчас это покажу. Вот смотри. Сайт «Выксунского рабочего», да, вот ты видишь. Вот здесь есть рубрика «Деревеньки». Вот. Вот они все мои. Вот за исключением вот этой вот. Вот «Всё вокруг колхозное» – это не моя, и там где-то ещё одна. Вот я… В качестве репортажа… Вот «Жить ради жизни», кстати, очень… Там… Представляешь, вот такие заросли. Борщевик попер у нас – это целая трагедия. А хочешь, я тебе сейчас про борщевик расскажу, почему… Вдоль и поперёк. Вот этот поперечный…

[Почему борщевик попёр?]

У нас при Сталине Трофим Лысенков [прим. – Лысенко] был такой нарком, в министерстве заседал сельского хозяйства. И он посмотрел, что сибирский борщевик – это вот огромное зонти\чное растение до трех-четырех метров – давайте, говорит, будем его тоже сажать, коровы будут есть, у нас тоже. Ну лугов не хватало же. А ведь вот проблема была, кстати, вот у этих поселков лесных – не было лугов. И стали сажать не сибирский борщевик, а борщевик Сосновского, который…

[Ядовитый.]

Он ядовитый, коровы после него давали горькое молоко, и он распространялся. Мы его сами, идиоты, засаживали. И мне житель Илькина рассказывал такую удивительную историю. Ну, конечно, она не для печати была. В [19]70-х годах у него там родственник выиграл мотоцикл, поехал в Подмосковье к своим, родне. И приперло ему, я извиняюсь за подробности, по большой нужде, подъезжая. Ну бумаги не было туалетной, естественно, газетки у него тоже не было – о, поле. Вместо поля листочек – и вытер он этим листочком. В итоге три недели в палате интенсивной хирургии пробыл.

[Кошмар.]

То есть сжег всё подряд себе. И сейчас этот борщевик идет уже через Подмосковье, через Нижний – он сейчас у нас всё больше и больше.

[А где взяли изначально эти семена?]

Вот где семена брали, я не знаю. Но то, что вот сибирский сам борщевик – он действительно дает такие жирные… Понимаешь, его даже супом делают. Он прям такой жирный такой навар дает.

Статьи. Гармошка. Жертвы репрессий. Деление на районы. Свадебные традиции. «Гружёные». Свадебные традиции. Председатель колхоза. Глава администрации. Выборы. Детский сад «Березка». Бабушка. Радио (01:57:48 – 02:10:00)

То есть, пожалуйста – вот «Жить ради жизни», вот смотри. Я с комментариями вожусь сколько! Вот я беру у ребят… Я эти фотографии оцифровывал. Каково вот эту схему всю поднять! Посмотри – [19]50-е – [19]60-е годы. Я к одному обращаюсь, второму, говорю: вот здесь вот как было? Он: вот так и так. То есть вот Димара, вот Чупалейки сколько, вот туда к Шернавке. Вот семьи все. Представляешь, вот насколько всё это, поднять каждую эту схему. Это вот председатели колхоза. Вот, опять-таки, ты посмотри, какие. Давали всё на вырост, вот эти все фотографии – это, опять-таки… Вот, вот как мы… там, как гномики, ходили в этом лесу. И вот сейчас я покажу, мне абсолютно нравится эта фотография, там отец с сыном сидит. А вот. Вот они. Такие лапотнички.

[Слушай, а вот ты ездишь по деревням. Всё-таки люди, они себя считают как бы нижегородскими? Или… Или как? Потому что нижегородские есть же деревни, резьба вот эта вот по дереву.]

Нет, у нас как таковые вот местные…

[Как они себя идентифицируют?]

Нет, у нас местное вот это прикладное искусство, оно было… Понимаешь, оно… Оно не позиционировалось вот именно вот… Где, в тех дере\внях, в которых не было достатка… То есть там кто-то ложки вырезал. У нас же, опять-таки, самодостаточные были – либо колхозы, либо торф, повторяю, либо дрова. Но каждый мог, например, играть на гармошке. Опять-таки, там вот именно вот в это направление. Самоучки, то-то, се-то, выходили и знаешь, как играли, как душевно. Очень интересный… Вот из всех, вот если, например, посчитать вот деревни, это Гагарская. Я сейчас готовлю три материала по репрессиям 30-го… 30 октября у нас будет день памяти жертв политических репрессий. На сайте…

[Ты имеешь в виду выксунцев, кто был репрессирован?]

Там написано около восьмидесяти двух тысяч, на самом деле, я думаю, там поменьше немножечко – там где-то около семидесяти-семидесяти пяти тысяч. Почему? Потому что там в числе прочих было село Бутаково. Бутаково сейчас не входит в Выксунский район. В [19]29 году в Выксунский округ, уезд наш, Выксунский уезд… Там же когда при большевиках начиналась советизация губерний, и в [19]29 году Выксунский уезд был разделен на две части: на Кулебакский район и Выксунский район. Часть этих деревень и поселков, они относились потом… Вот Туртапка, которую ты слышала, когда там от Навашино едешь в сторону Москвы… Так вот, Туртапка раньше относилась к Владимирской губернии Муромской волости Новошинского – не Навашинского, а Новошинского этого уезда. То есть вот именно так вот это было всё. Это достаточно интересная эта тема была. Но прикладного искусства, повторяю, не было.

Жительница одна мне рассказывала потрясающие вещи по свадьбам. Вот [19]79 год… Ну, опять-таки, посмотри сейчас вот даже в Выксе. Я был на многих свадьбах. Я не хожу с конца нулевых, мне это надоело – одно и то же, одно и то же. Пусть в деревнях было там немножечко другое, но вот посмотри: там в деревнях были очень… Там гораздо тоньше привязаны были временные вот эти традиции по сравнению с городом. Там всё было как бы основано на чем-то. К примеру. Смотри, сейчас жених приезжает – что делают соседи? Сразу перегораживают. Правильно? Давай выкуп за невесту. В деревнях делали не так. В деревнях ты подходишь – там минимальный торг, то есть пожалуйста, практически сразу бери эту невесту, не вопрос. Он забирал эту невесту – и лишь только потом соседи выходили. Почему так делалось? Деревенский парень, который никогда в жизни не надевал костюм… И тут внимание со всех сторон к нему. Он там двух слов связать не может, он нервничает жутко – и вдруг начинают торговать. А ему еще в ЗАГС ехать. И многие, говорят, были, начинали: ну ты давай нам рублик за невесту. И они, говорят, он стоит-стоит, у него глаза кровью – да пошли вы все! И разворачивался, уходил. Ловили…

[А, невесту не забирал?]

Да, да. После этого стали, говорит, уже после этого забирать. Дальше, говорит, в день свадьбы, говорит, мать, говорит, моя мать постелила с отцом шубу, я встала на неё вот так вот на колени, они меня благословили иконками. Во всех деревнях, кстати, были иконы. Во всех, абсолютно во всех. Было даже во времена вот сталинских-хрущёвских гонений, когда при Хрущёве еще больше усилилось, всё равно иконы стояли. Да, крестили либо в Кулебаках, возили, половина были «гружёными». Что значит «гружёными»? Это таз с водой. Младенца опускали и потом докрещивали. Когда церкви появились в конце [19]80-х-[19]90-х, кому-то там под семьдесят-восемьдесят лет, всё равно ходили креститься, то есть полностью уже крестились, обряд. А тогда были «гружёные». И вот, говорит, вот эту шубу бросили потом в красный угол, где иконки. Я говорю: зачем? У нас было основано, говорит, на… на традициях предков их. То есть они не просто так были – на традициях предков, ты понимаешь, в смысле того, что жизнь была теплая. Шуба означала «жизнь была теплая». Я говорю: ну, хорошо, говорю, ну, дальше что. В ЗАГС съездили, пришли, первый день гуляем всегда в доме жениха. И вот второй день… Ну, там, значит… Да, на выезде в первый день, когда мы приехали из ЗАГСа, соседи перегораживают, когда мы уже выезжаем из деревни. Это брали за то, что жених забирает рабочие руки из деревни. На второй день… Это [19]79 год! Вот сейчас это рассказываешь, я рассказываю, как будто это, вот кажется, что это какой-то там восемнадцатый… Это [19]79 год, 1979, Гагарская. На второй день родители, к родителям, значит, моего, значит, жениха, ну, соответственно, мужа, пришли мои подружки. Елена Ивановна, Иван Иванович, мы приглашаем вас в дом, значит, свекра… Нет, погоди, как они… Теща… Да, тесть с тещей – дескать, приглашаем вас погулять. И вот дальше, говорит, молодежь приходила со стороны невесты – со всей [… –  нрзб. : 02:03:33 – 02:03:34]. Курица, половики и веник давалось. Вот для чего, вот как ты думаешь, для чего? Курица разукрашена тряпочками. Каждый имел свой смысл.

[Ну, веник – подмести.]

Так. К венику, я тебе дополню, там ножницы прилагались. Хорошо.

[Это я затрудняюсь.]

Курица что обозначала? Скотина, по идее, да?

[Ну, да, какой-то просто…]

Скотину, это понятно. Половики – это достаток в доме непосредственно сам. А вот с веником… Ну, курицу, как правило, кстати, выливали пол-ложечки самогоночки – она тряпочкой разукрашена была, ее дарили, это чисто символически. Всё с шутками-прибаутками – деревенские, они всё-таки тактичные люди, говорит, очень так всё деликатно было. Но, говорит, перед женихом вот так вот подружка невесты делала веником – давали ему ножницы, и он должен был аккуратно срезать маковку. Маковку! То есть невесту он брал нетронутую. Ну, если жених деликатный, он просто там старался ее взять, уцепить.

Причем всё-таки еще от деревень немало зависело, от самих председателей колхоза. Вот у нас, говорит, была у председателя колхоза жена – учительница. Вот они, говорит, вечером идут, говорит, на них вся деревня в окно вот так смотрит, а они идут чинно, степенно. На нем, говорит, пиджак, брюки. В девять часов. И все знали, что, если Осиповы идут, председатель колхоза, совхоза потом уже, это значит, всё-всё-всё в деревне хорошо. Потом уже сначала – о, разрядились, идёт, в соломенной шляпке! А потом уже это стало нормально, это как стало – он со всеми поздоровается, даже если последний какой-то полупьяный шофер трактора, водитель трактора стоит с бутылкой: здрасьте, Иван Иваныч! Он обязательно не скажет ему не «здравствуй, Петя», он его тоже назовет по имени-отчеству. Даже к самой худо-бедной доярке он всегда относился по имени-отчеству. Потому что, говорит, я не могу, говорит, так – я должен к ней проявить уважение.

[А сейчас в Выксе с администрацией… Как бы, ну, ходит, ходит глава администрации по улицам?]

Ой, он ездит постоянно. Но ты понимаешь, он бывший… Я его называю, опять-таки, не то что… Он как-то вот менеджер – нет у него вот этого порядка как такового. Я имею в виду душевности той. Он вроде пытается быть душевным… Я вот лично к чиновникам отношусь как-то предвзято. Это другая когорта. Он вот вроде есть, он вот вроде спрашивает что-то, да, наводит порядок, но… Ну он, может, и не должен быть с нами таким вот добродушным, но, опять-таки, даже будучи… Я его не первый день знаю, он тем более заводчанин бывший – он бывший руководитель завода. Но у него не получилось на ниве заводского правления Его вроде завод пристроил туда, чтобы… Заводские деньги там расхищали якобы в администрации. Вот его вроде поставили как контролировать. Ну по одной из версий. Потому что у меня друг-экономист, я в свое время, вот мы несколько лет назад, он меня попросил быть поверенным в делах, быть начальником штаба. Вот тогда я впервые столкнулся с политикой. И конкурентам… Там и дверь, оказывается, нам поджигали, там были такие достаточно грязные выборы. И вбросы были. И мы до самого последнего момента… Потому что округ наш был Монастырь, я говорю: «Ну в Монастыре…» А там нам дали еще какие-то деревни черт знает какой там, за пятьдесят километров. Я говорю: «Это наш округ?» Я говорю: «Какого дьявола?» Вот туда мы раз съездили, провели там какие-то две-три встречи. Мы до последнего как бывшие жители Монастыря, мы выигрывали. И племянник моей жены сидит, я помню, в машине. Я говорю: «Ну как дела-то?» Он говорит: «Нормально, в машине сижу». Я говорю: «Как в машине сидишь?» А там же в конце дня едут к тем ветеранам, ну инвалидам, которые не могут вставать. «Бегом!»  – говорю. Зашел – ну а что, там уже в это время пачку вбросили. И мы открываем ящик, когда уже потом на пересчете голосов, а там прям вот – они даже не удосужились их вот так вот хотя бы раскидать, там прям целая пачка. И нам буквально не хватило пятьдесят, может быть, сто голосов. Я говорю: что ни делается, то к лучшему. Я говорю: перестань, не переживай. Вот. Вот, значит, Маш, я тебе… Вот это «Деревеньки». Вот это, соответственно, любую статью ты можешь цитировать – пожалуйста. Вот это вот Гагарская.

[Спасибо, да, это я посмотрю тогда.]

Все фотографии. Вот это вот неопубликованная часть. То есть у меня очень много материала не входило, понимаешь – в газете разворота три-четыре, а у меня там комментарии вот такие иной раз. Прям хочется вот такие вот накатать. Вот. Дальше. Давай я вам на флэшку сброшу… А тебе не надо, наверное, вот эти вот детские фотографии? Но там я тебе приведу воспоминания [19]80-х-[19]90-х, когда я был маленьким мальчишкой и то, что… как я помню то, во что мы развлекались в детском саду.

[Ну да, было бы здорово.]

Ну, прекрасно.

[Да, да.]

Я там в детском садике, помню, при…

[Садись.]

Не, сиди-сиди. Я в детском садике прилип губой в мороз.

[А в какой детский сад ты ходил?]

«Березка». Он, по-моему, в свое время… Это около парка, возили там на автобусе. Вот в «Зимней вишне» показана эта модель автобуса – такой «каблучок». Вот меня на таком автобусе тоже возили.

[Это был автобус, который всех детей собирал?]

Ну с нашего района заезжал. С нашего района. Он, по-моему, рабочих развозил, но еще и нас захватывал. То есть не каждый раз. Я… Я почему… Я очень не любил у бабушки вот в такие эти ночевать, на Чехова когда меня возили. Во-первых, она вставала где-то в полпятого по привычке – она врубала радио. А я до сих пор, я радио ненавижу. Я вообще не могу заснуть, если у меня что-то там где-то грохочет. В тепловозе нормально – сплю прям на ура, когда дизель так: чух-чух. Но если где-то будет работать радио или телевизор, я не засну. И вот у меня до сих пор ненависть. Я помню, вскочу, раз – выключу. Она через десять минут зайдет, музыки нет, раз – опять включит. Там всё, с полпятого я заснуть не мог. И я помню, иду, стрелки переводят – вроде светать-то, темнее… Нет, светать-то, получается, позже стало. Идешь – бабуль, мы опаздываем, ты что там это, по осени идешь – светать-то раньше начало по осени. Мы нормально идем, что ты, говорит. Мы опоздали уже – смотри, рассвело. Да отстань ты! Вот мы с ней… Бабушка у меня такая по линии отца, она такая добродушная была. Я помню, она достала последние три рубля – я хотел тачанку такую пластмассовую…

[А как звали ее?]

Евдокия Дмитриевна.

[А фамилия?]

Она была очень набожная… Макарова. Макарова. По линии отца они Макаровы. Так. «Ж» [прим. – вероятно, название флэшки], да? Так, вот теперь давай, сейчас мы ее найдем. Это, значит, семнадцатый – «Полеты во сне и наяву» скидываю, потом шестнадцатый…

Опрос школьников. Проблемы деревни. Куда переезжали. Виля. Схема узкоколейки. Станции. Двадцать пятое болото. Зинкина гора. Димара. Домики. Кирпичный. ЗДВП (02:10:44 – 02:19:41)

Да, вот опрос школьников в деревнях я делал. Это вообще, это… Ну, давай, если интересно будет.

[Да.]

Мне было интересно, что наши школьники думают о деревнях. Я делал… Не так всё просто. Восьмая школа…

[Школьники здесь в Выксе?]

Ну разумеется. У нас которые восьмые-девятые классы, десятые-одиннадцатые – мне нужны были школы-десятилетки. Я пришел в восьмую школу, которая находится здесь. Она такая, ну, скажем так, либеральное там руководство. Они там – да не вопрос, проходи, какой тебе нужен? Восьмой-девятый, десятый-одиннадцатые – мы все классы прошли, я им выдал бумажки заранее распечатанные: «Верите ли вы в будущее наших деревень?» И если да или нет – обоснуйте. Пять вариантов ответа: да, верю, ни рыба ни мясо, да, но так с это, затрудняюсь ответить, нет, не верю, и нет, не очень не верю. Восьмые-девятые классы – это четырнадцать-пятнадцать лет, дети, которые никогда не жили в деревне, которые не понимают всех этих проблем. Они там писали такую чушь! Проведите в деревню интернет – у нас деревня оживет! Проведите в деревню дороги! Да какой дороги. Работодатель нужен и газ. Вот у нас Ризадеевский поселок загибался в [19]90-е – там оставался вообще народ... Стоило провести газ – народ там сейчас не продает участки. Народ хочет в лес, рядом с городом. Сейчас нет уже вот этого расстояния от машин… которое не зависит. Сейчас машина у каждого – сел, прыгнул, поехал. К нам в завод ездят с Кулебак, с Навашино, представляешь, работать. Это каждый день по сорок километров туда, сорок назад, это отмотай. И люди ездят, нормально, потому что получают работу. А это там… Старшеклассники уже какие-то мыслишки свои, дескать – да, нужно вот работку. Но это единицы были. Ну там такие вкусные комментарии. Взрослые, конечно… Начальники, причем даже комментарии начальников отличались от комментариев вот рабочих. Потому что рабочие, они более прожженные – именно они и живут в дере\внях, они больше знают, что и как вот. Достать эти материалы, отстроить дом… Да? Ну попробуй на зарплату в тридцать пять тысяч отстроить дом. Ну, хорошо, по пять тысяч ты будешь откладывать каждый день… с каждой зарплаты. Ну купишь ты там чего-то, дай бог, если кусок шифера на эти пять тысяч. Это нужно там сложить, кредит брать. А сегодня ты взял этот кредит, а завтра ты с семьей разбежался, и будешь ты в этом недостроенном доме куковать. То есть трагедия идет жуткая. И перенаселенность вот в свое время вот этих вот даже вот маленьких вот этих вот поселочков, которые… Они когда тут выезжали, и в одночасье они вымирали. Вот когда в [19]60-е-[19]70-е одна семья тронулась – и пошло, прям как будто вот все ждали, когда вот первые выедут…

[Но всегда в Выксу переезжали? Или куда в основном переезжали?]

Переезжали в более крупные поселки, переезжали в Выксу. Опять-таки, там какие-то местные, нельзя сказать, что большие деревни и поселки. И они, в свою очередь, рушились. Вот, например, из Круглово переезжали в Дальнюю Черную, которая сама в [19]90-е годы накрылась медным тазом окончательно. Переезжали в Вилю – ну, Виля сейчас живет и процветает, это такой достаточно крупный пункт у нас населенный. Потом переезжали в Сноведь, ну,Ближне-Песочное.

[А почему Виля называется так?]

Якобы вилы там были. Там железоделательное тоже было производство, там были, стояли раньше мастерские, дотуда тоже была узкоколейка. Да, материал по узкоколейке. У меня вышла последняя, сейчас я покажу, последние четыре статьи – вот они. Вот «Железнодорожная трагедия», часть вторая, часть первая. Здесь вот именно… А вот, смотри, я тебе сейчас покажу… Вот это замечательная схемка, вот она, как она выглядит. Вот смотри…

[Это ты сам ее нарисовал?]

Нет, это была вот Акишина, ее составляла, но она маленько неправильная, я ее… Вот то самое Лесомашинное – это уже, это уже Рязанская область. Вот они, Лашманы. То есть вот. Это Досчатое. Сюда отвозили трубы наши, которые шли дальше по Пристани. Выкса Верхняя, вот Лесозавод станция, соответственно, вот это вот захватывает город, а вот дальше, смотри, ты посмотри – вот все эти пункты населенные, сквозь них проезжает узкоколейка. Автобусных маршрутов как таковых не было, и то есть всё это проходило только через это…

[Единственный способ добраться.]

[19]60-е, [19]70-е – постепенно начали появляться первые автобусные маршруты. В [19]90-е годы узкоколейка начала проседать – и так далее и тому подобное. Вот тут, вот я тебе рассказывал: вот Озёрное, Каменный Шолох, вот они.

[А интересные названия, например, Зинкина гора или Двадцать пятое болото – откуда они взялись?]

Ну «двадцать пятое» – там якобы считалось оно по счету, якобы было, или двадцать пятый километр, или двадцать пятое болото.

[А Зинкина гора?]

Зинкина гора – это не поселок как таковой, это, понимаешь, это навал. Внутренний был поселок, рядом с ним была большая… проходил железнодорожный путь, и сделали тупик. Около этого тупика навалили кучу песка, пять-шесть метров. Ну вот так вот. Почему Зинкина – я даже у машинистов бывалых, которые захватили [19]60-е годы, спрашивал. Он говорит: никто не знает. Ну, якобы там Зинка, может, ходила, типа стрелку переводила – не знаю. Озёрное – это понятно, там озеро, в честь озера было названо, Озёрный. Каменный Шолох – я говорил: в честь вот этого якобы озера. Дедовское торфоболото – это оно Дедово у нас называлось в простонародье. Дедовское торфоболтою. Многие населенные пункты маленькие назывались по имени километра, то есть, например, разъезд «Пятьдесят четвертый километр». Вот это, вот этот маршрут от Пристани до Курихи, до Вознесенской, занимал раньше восемьдесят четыре километра. После того, как вот эти четыре станции были сокращены, вот эти – Пристань, Досчатое, Бочиха и разъезд Урицкого, разъезд стал от Молотово. То есть вот здесь на четырнадцать километров сократилось, маршрут стал семьдесят. То есть на четырнадцать километров. Был разъезд Пятьдесят четвертый стал Сороковым. Вот. Ну Димара – тут понятно. Это там якобы раньше работали в баташёвские времена дымари, они жгли уголь для баташёвских печей. Вот. Потом разъезд, разъезд Семнадцатый км, соответственно, это семнадцатый километр, то есть если брать от какой-то точки, да, то есть там же всё по пикетам находилось. Унор – это я говорил. Ну, Домики – это там якобы… какая маленькая станция, смотрите, как на домики. Кирпичный – у нас там вообще целая история была связана. У нас и по всей России даже расходился этот кирпич. У нас вот до сих пор около медсанчасти стоят дома из красного кирпича обжигного. Наш кирпич в свое время… очень много было построено и на заводе из него, обжигали. Это был поселок, сейчас разваливается. Но это станция была Кирпичная. На самом деле…

[А как, кто строил эти краснокирпичные дома?]

Это как таковое от завода и от государства. Если в [19]30-е, то это от государства, раньше строили бараки от завода. Я имею в виду, до образования Советского Союза. Вот. Там санчасти, напротив вот эти домики стоят двухэтажные – такие до сих пор, знаешь, крепкие. Вот для людей, конечно, это был, понимаешь… Срезали в [19]90-е годы моментально. Я пришел – там даже железочки не осталось, вообще железочки нет. У нас, если ещё любопытно будет, я… Ой-ой-ой-ой-ой, я сейчас опущусь вот пониже. То есть я вот выкладываю… Вот. Я успел захватить этот завод – его сейчас нету. Вот даже этих построек нет. Буквально за два месяца – завод ЗДВП [прим. – Завод древесноволокнистых плит]. Строили – это целый мертворожденный завод. Там целая эпопея, почему – построили дом, построили, под него подвели электростанцию, маленькую электростанцию, дизельную станцию, канализацию и так далее и тому подобное. А завод не могли достроить. Оставалось… На девяносто процентов завод был построен. Москва затормозила его финансирование – подождите год, два, три. Завод стал консерви… законсервирован. В [19]90-е годы сюда ходили все как на промышленный – разбой. Провода, кафель – всё отдиралось, выдиралось…

[А где он находится?]

Он находится на окраине завода, сейчас от него даже вот этого нет. Представляешь? Я как будто чувствовал. Мы съездили по осени, потом я зимой ещё съездил. Друг поехал фотографировать летом, и он говорит: я приехал, говорит, а там, говорит, и нет ничего. Это завод древесноволокнистых плит. Вот у нас такой вот должен был построен быть. Вот посмотри. Там даже железная дорога была подведена, были подведены специальные закалочные камеры – ведь это плиту нужно было закаливать, чтобы она не деформировалась, выжимали там вакуум. Мне, чтобы написать три статьи, мне пришлось перелопатить кучу книг, чтобы понять вот эту всю технологическую цепочку, прийти вот к этому Седову, который там раньше работал, и всё. Я говорю: «Ну почему, Юрий Леонидович, как вообще такое было?» Причем у нас дефицит был вот этого ДВП, плит вот этих, был страшенный. Хотел даже приехать министр угольной промышленности, хотел купить, потому что для… им для бытовок надо было, угольщикам. Там бытовки для шахтеров заготавливать. У нас даже этого, говорит, не было. И в итоге всё это накрылось медным тазом. Я, говорит, выступал, говорит, на пресс-конференции… Но это, опять-таки, эту историю никто никогда не писал. Я руками развел, я перепроверил, я говорю: как-то странно у вас всё это.

[Да, интересно.]

Ну и вот я хотел… Сейчас я еще покажу.

Старый железнодорожник. Чижик. Лапта. Хоккей. Футбол. Казаки-разбойники. Соревнования на пруду. Дед. Лапти (02:19:45 – 02:20:48; 02:22:51 – 02:24:07; 02:39:40 – 02:41:59)

Вот этот дяденька, с которым мы ездили, он очень много мне рассказал. Ему исполнилось 22 июня, 22 июня ему исполнилось девяносто лет. Он бывший железнодорожник. И я очень горд тем, что спустя сорок четыре года… Он не видел свой дом, и я его фотографировал, я его привез.

[Вау, круто.]

«Мой домик, мой домик». Вот.

[А он сейчас уже живёт в Выксе?]

Он живет в Выксе. Представляешь, он продал свой дом и приехал. А этот дом буквально через два-три года, прям просто бросили и всё… Он говорит, я, говорит, здесь воровал, говорит, у меня брус здесь дубовый, говорит, ему, этому дому, сто лет не будет, представляешь, а мне, говорит, этот дом… Это сорок четыре года человек не был здесь, и вот ему, вот, опять-таки, вот всё это вот [19]40-х годов он мне поднял. Вот некоторые домики там вот такие вот, настолько… А это вот он поднимался в свое жилище. Он: «Ой-ой-ой, ой, мать честная, ой-ой-ой». «Николай Иванович, не упадите!» «Ой, мать честная, как… Со мной сейчас плохо будет». Ну вот, в общем, на странице, если что-то интересует, там полностью вся история, вся суть дела, видишь, здесь.

[Спасибо.]

А деревенька…

Там чижик раньше играли, в лапту. Причем в лапту в дере\внях… взрослые рубились наравне с детьми. Они не поддавались! Там, говорят, это… А вот, я помню, у нас в Монастыре – он уже размером со стадион, и взрослые там, ну как взрослые – дети и такие уже юноши. И мы вот детишками там, подростками лет двенадцати… Я на коньках до тридцати лет не мог кататься. Мне дадут из матрасов перетянутые эти типа щитки вратаря: «На, стой в воротах». «А что я буду…» «Стой, тебе говорят». Вот они там расчистили – капотами, капотом от газона [снега] расчищали.

[А где, это где-то на районе тоже, да?]

На Варнавском, да, на Варнавском.

[Тоже на этом же пруду?]

Конечно, он там, по сути дела, как каток был. Вот. Расчищали эти взрослые – и вот начинаешь: как прихлопнут этой шайбой, как что… Говорю: «Да ладно, куда это вы, ребят, лупите – там стоит…» Ой, отойдёшь, поскулишь – опять бежишь в ворота: иди, вставай в ворота. И со взрослыми так же, когда вот футбол тоже, как зарядят по заднице – пенальти или еще что-то. Отойдешь, поскулишь – ну потом всё это было нормально. Эти игры вот – ну, футбол, понятное дело. А вот старики – там мушка были, старики-разбойники, у них как это были…

[А мушка – это что?]

Казаки, казаки-разбойники.

[Мушка – это что за игра?]

Ой, могу дать номер Шимарянова – он может сказать. Он мне рассказывал – я, наверное, не записал это.

Я еще хотел, кстати, что рассказать про Варнавский пруд. У меня дед рассказывал, что в [19]50-е годы было даже соревнование, иной раз не на драках, а соревнование – переплывали этот пруд не вот так вот, по… это, получается повдоль, нет, поперек… повдоль переплывали на скорость. И вода, говорит, была чистейшая. И даже собирались, говорит, приходили болеть – давай, сегодня Аркадий будет. Это были совершенно другие времена, это были совершенно другие нравы, и не все вот эти старики, они вышли из того времени. Я даже помню, мне дед в конце [19]90-х перед армией: «Дима, я тебе приготовил классную фуфайку». Классную одежду, он сказал. Думаю, дед мне курточку… Фуфайку новую – да, новую, но фуфайку. Я говорю: «Куда?» Вот, на дискотеку пойдешь… Я говорю: «Дед, ты серьезно, что ли, – говорю, – ты что!» «Ей сносу не будет!» Вот примерно как вот из «Уральских пельменей» этот вот, он у меня на полном серьезе. После армии я когда пришел, он подошел, меня подвел к огромному сейфу – это, говорит, тебе мои сокровища. Я – у меня душа в пятки ушла: бриллианты-рубины, думаю, дед, наверное, всю жизнь собирал, может быть, что-то. Открываю – там стамески, молотки. Я говорю: «Дед, это чего?» Я говорю: «Какие-то… Это чего тут такое – напильники какие-то?» «Ты чего, в мою молодость это всё не укупишь было, ты знаешь, какой был дефицит? Я говорю: дед, на пороге XXI век, говорю – сейчас в любой магазин зашел, купил что угодно, говорю. «Нет, это всё нужно».

[Да, у меня дедушка тоже так собирает. У него просто целый есть сарай…]

Он в [19]90-е годы даже, в неспокойные, он в [19]90-е годы сушил у меня дед сухари.

[Да.]

Реально, на батарее он сушил сухари.

[А можно ещё раз вот эту исконно выксунскую поговорку?]

Артём, запятая, тормози лаптём.

[Лоптём?]

Лаптём.

[А, лаптём.]

Лаптём – ну, в смысле лапти. У нас даже до [19]50-х годов, есть фотографии, я вот брал, работали люди в лаптях. Это, представляете, через каких-то пять-шесть лет космические технологии, Гагарин в космос полетит, а у нас до сих пор мы в лаптях ходили. Какой к черту коммунизм, о чем вы там говорите, милые мои! Это вот, смотрите, когда интервьюируешь, проводишь вот так параллель на деревни – какой к черту… Там атомные компьютеры уже начали собирать, а у нас до сих пор вон плугом пашут на лошадях.

[Да.]

Ой, даже говорить об этом не хочу.